Читаем Гроб хрустальный полностью

— А Тарантино считал, что мужчина не должен поднимать руки выше головы, когда танцует, — я в Интернете читала. Это, мол, выглядит слишком женственно. И каждый раз смотрю, как Траволта с Умой танцуют, и представляю, как Тарантино кричит: «Джон, опусти руки! Ты похож на пидора!»

Она засмеялась и пошла в комнату.

— Представляешь, в Америке в меня однажды влюбился пидор. Такой американский пидор, твердых пидорских правил, ни одной женщины у него не было никогда. И вдруг — опа! На какой-то большой тусовке. Потом звонил, приезжал из Сан-Франциско, цветы дарил. Очень был трогательный. Когда узнал, что я хочу пупок проколоть, подарил мне колечко с камушком.

Она приподняла тонкую вязаную кофточку и показала Глебу проколотый пуп — на маленьком золотом колечке в самом деле сверкал крохотный алмаз.

— Помогает при минете, сечешь?

Глеб кивнул.

Расстегивая кофточку, Снежана продолжала ходить по комнате, рассматривая мебель и книжки на полках — учебники по математике и некогда запретные книги, купленные Глебом в первые годы перестройки. Поселившись здесь, он ни одной даже не раскрыл.

— У нас в Болгарии тоже были диссиденты, — сообщила она, рассматривая черно-белые корешки Солженицына, — но я про них ничего не знаю. Маленькая страна, слабый пиар. Ни одной Нобелевской премии, не то что у вас.

Она скинула кофточку и осталась в одном кружевном лифчике.

— Послушай, у тебя есть зеркало?

Немного смущаясь, Глеб открыл шкаф. На пол вывалились рубашки и старые свитера. Хаос в моем багаже. Снежана некоторое время постояла, раскачиваясь, перед дверцей и, видимо, оставшись довольна, села на пол.

— Гантели, — сказала она, заглядывая в шкаф. — Ты спортом занимаешься?

— Ну, не так чтобы очень, — ответил Глеб. Гантелями он пользовался еще реже, чем книгами: последний раз пытался делать зарядку лет пять назад.

— У меня был прекрасный проект инсталляции «ОМ и гири». Номер журнала ОМ, придавленный гирей. Посвящается Пелевину, понимаешь?

Глеб кивнул и сел рядом со Снежаной. Чтобы не чувствовать себя полным идиотом, приобнял ее и поцеловал в шею. Впрочем, от этого ощущение, будто в происходящем он вовсе не участвует, лишь усилилось.

— А это обязательно? — строго спросила Снежана.

— Нет, — честно ответил Глеб.

Тогда Снежана опрокинулась к нему на колени, подставив губы для поцелуя. Почти сразу засунула язык ему в рот, но и целовалась она так же отстраненно как рассказывала о своей мачехе. Она все равно была где-то далеко, может — в своем Сан-Франциско, своей Софии или Москве десятилетней давности, где девушки теряли девственность под песни про Ленина. Внезапно он подумал, что, может быть, не только его, но и Снежану время от времени мучит чувство своей ненужности этому миру и все, что она делает — лишь неуклюжая попытка это чувство побороть. Возможно, Снежана надеется, что пока они целуются, она существует.

Кончив целоваться, она поднялась и расстегнула юбку.

— Можешь пододвинуть к зеркалу диван? — спросила она.

— Наверное, — пожал плечами Глеб и, не удержавшись, добавил: — А это обязательно?

Снежана повесила юбку и лифчик на спинку стула и, глядя на компьютер, спросила:

— А у тебя есть CD-ROM?

— Да, — недоуменно ответил Глеб.

— А музыку на нем можно слушать?

— Вполне. Вот колонки.

— Тогда давай поставим, — как была в одних чулках, она ушла в прихожую и вернулась с диском. — А потом ты доставишь мне оральное удовольствие.

Это тоже из Тарантино, догадался Глеб. Или из Пелевина.

Занимаясь любовью со Снежаной Глеб все время думал, что Таня назвала бы этот секс «интересным». У нее имелось несколько градаций для секса — и поскольку до Глеба у нее было пара десятков любовников, он выслушал пару десятков историй с выставленной оценкой. Секс мог быть «феерическим», «жестким», «скучным», «плохим» или «интересным». Так вот, секс со Снежаной был именно интересным: она все время придумывала что-то новое — не столько в области акробатики или любовной топологии, сколько в том, что и как делала. В отличие от всех женщин, которых знал Глеб, — их, впрочем, было не так уж много — она все время болтала, какую-то ерунду, не то Глебу, не то себе самой. Он хорошо запомнил, как лежал на спине, а она подпрыгивала на нем, глядя в зеркало на свое отражение и повторяя в такт движениям колышащейся груди «Zed's dead, baby, Zed's dead». Когда он кончил первый раз, она прошептала ему на ухо все так же спокойно: «I love you, Honey Bunny», — и он подумал, что несколько лет в Америке не прошли даром: английский навсегда остался для Снежаны языком секса.

Он лежал на спине, а Снежана, лениво перебирала пальцами теребила его член.