Читаем Грехи отцов. Том 2 полностью

— Может быть, подать десерт, сэр? — пробормотал метрдотель, стараясь скорее восстановить прежний порядок. — Кофе? Коньяк?

Коньяк. Коньяк. Реми Мартини. Хеннеси. Темный коричневый коньяк, теплый коричневый коньяк, пряный горький коньяк — я мог нюхать его, пробовать на язык, и внезапно я снова оказался в средиземноморском порту, и в бухте стоял мрачный военный корабль, на котором надо было возвращаться из увольнения на берегу. Я увидел разбитые бутылки и сломанную мебель; я слышал, как капитан корабля говорил: «Парни, подобные тебе, всегда причиняют беспокойство»; я чувствовал боль, когда корабельный врач перевязывал рану на моей голове, и самое худшее из всего, что я мог вспомнить, — это был стыд, когда я проснулся на следующее утро и сказал себе, что непригоден для жизни.

— Не надо коньяка, — сказал я громко в шикарном нью-йоркском ресторане через двадцать лет. — Не надо ничего.

— Не надо пива, — сказал я хозяину пивной в Мэллингеме после посещения могилы своего отца в 1946 году. — Только имбирный эль.

Вики встала.

— Пожалуйста, я хочу уйти сейчас, — сказала она в ресторане «Времена года» в 1963 году.

«Даю тебе сколько угодно времени», — сказала смерть бергмановскому рыцарю из мира моих фантазий, — «но если ты сделаешь хоть один фальшивый шаг, я тебя подстерегу».

Таким жизненным был этот образ Смерти, что я понял, что ищу его, но, когда мы вышли на Парковую авеню, я увидел ярко светящийся небоскреб «Панам», и в следующий момент я остановил машину, открыл дверцу, не решаясь назвать адрес.

— Ты хочешь поехать ко мне? — услышал я свой голос, обращенный к Вики.

— К тебе? — спросила она твердо и грубо. — Боже, я думала, что ты никого никогда туда не приглашаешь!

— Я хочу, чтобы ты увидела мою квартиру.

Ее глаза были полны слез, но все, что она сказала, было:

— Благодарю. Да, мне хочется посмотреть ее, — и когда я снова взял ее за руку, она ее не отдернула.

Автомобиль двигался по жилым кварталам города. Некоторое время мы молчали, но, наконец, я сказал:

— Я сожалею. Прости меня. Я не понимаю, как это случилось. Был такой ужасный день.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— Я...

— Кевин не врал? Ты собираешься быть таким же неразговорчивым, как всегда?

— Ну, я... Вики, ты не должна слушать его...

— Нет, ты единственный, кого я должна выслушать. Я слушаю прямо сейчас. Но я ничего не слышу.

— Я... Послушай...

— Да?

— Я хочу говорить, — сказал я, — я действительно хочу. Вот почему я пригласил тебя к себе. Я... не хочу быть больше здесь один... отрезанный ломоть...

— Да, я понимаю это. Это верно. Я действительно понимаю. Подождем, пока мы не приедем туда.

Я поцеловал ее, и затем через минуту меня охватила паника, которая была тем более ужасна, что это было так неожиданно, — я подумал, повезет ли мне, когда мы окажемся в постели. Мне казалось, что Кевин разлучил меня с Вики, и вот она теперь спокойно плыла по течению вне пределов моей досягаемости. Я был в отчаянии, я знал, что должен был что-то сделать, чтобы вернуть ее. Мысль о том, что я буду вынужден возвратиться в мое прежнее одинокое существование, которое и жизнью-то можно назвать лишь наполовину, была для меня невыносима.

В царившем в такси молчании произошла какая-то перемена, и я с ужасом понял, что водитель выключил мотор. Я обнаружил, что некоторое время мы стояли на месте около моего дома.

— Друзья, не желаете ли выйти? — спросил он. — Или я должен достать вам одеяла и подушки, чтобы вам было удобнее?

Я заплатил ему и, не говоря ни слова, повел Вики в мою квартиру.

Однако в конечном счете это Вики, а не я, вернула все на прежние места и соединила нас снова.

Она начала говорить, как только мы вошли в квартиру.

— Кевин не прав, так? — сказала она. — Он был неправ в том, что считал, будто тобой движет честолюбие, будто ты только и думаешь о деньгах, власти и успехе. Тебе ведь на все это наплевать, правда?

— Да.

— И Себастьян был тоже не прав, когда решил, что тобой движет жажда отмщения. Ты не герой из пьесы Мидлтона или Торнера.

— Правильно.

Мы стояли у окна гостиной, и перед нами простирались огни Куинса. Я держал ее руку очень крепко и хотел еще говорить, но у меня сильно болело горло, а голова разламывалась от боли.

Я покачал головой.

— Это вина, да?

Огни Куинса стали блекнуть.

— Ты похож на меня, — сказала Вики. — Наконец-то я осознала это сходство. Движущая сила в твоей жизни — это вина. Ты чувствуешь себя ужасно, непреодолимо виновным. Но почему? Что ты сделал? Можешь ли ты мне сказать?

Я кивнул головой. Она ждала. Но я молчал.

— Что-то произошло тогда, в тридцатые годы.

Я снова кивнул.

— Между тобой и моим отцом?

Я покачал головой. Затем я сказал:

— Моим отцом. — Через секунду я не был уверен, сказал ли я эти слова вслух, и поэтому произнес их снова: — Моим отцом, — сказал я. — Моим.

— Что-то случилось между тобой и твоим отцом? Понимаю. Что же случилось?

— Я...

— Да?

— Я был подстрекателем...

— Подстрекателем?

— ...преступления...

— Преступления? Какого преступления?

— ...его убийства, — сказал я. — Конечно. А что еще? — И внезапно бросившись на тахту, я закрыл лицо руками.