кому нужны проспекты в чёрном огне.

Всем сразу станет хуже – только не нам.

Не зли царь-пушку, слушай – жми по газам.

Держите лица, бесы, подальше от нас,

иначе лица резко станут без глаз,

и будет вовсе нечем вам посмотреть

в каком обличье нынче пришла ваша смерть.

Сержант ваш Пеппер, что же – а наш Костолом,

он все вопросы может ставить ребром,

и если ты вдруг зарвался – тебе, брат, пора –

иначе есть все шансы уйти без ребра.

Здесь смерть едва ли можно читать по слогам:

открыл свой рот и, Боже, она уже там,

а тех, кто нам не рады – я не виню:

всех мёртвых ждёт награда – встретить родню.

Я не хочу победы в этой войне,

Я не люблю портреты в чёрной кайме.

Станцуют шуба-дуба дети трущоб.

Харон, греби отсюда, пока не огрёб.

Концерт

В полночный зной в кафе у Иордана

смешалось всё. Коктейль не остужал.

Лица касался вдохновенный жар:

мягка волна взрывная, как сметана.

Дрожит висок. Куда нам наступать?

Восток разрознен. Всюду рубежи.

Смешалось всё. И жалок автомат.

Мозг ужасом раздавлен как томат.

О, позвоночник мой, – тебя не убежишь!

Над океаном мороки возникли,

их шаг гремит, как радостный скелет.

Здесь полночь бьют изящные зенитки,

их алый зёв к Всевышнему воздет.

Но не дарует Он ни окрика, не вздоха.

Грудные клетки в крике рвёт пехота, –

сердца на волю отпускает, озверев.

И пенье упокойное Востока.

И горла тонкие зениток на заре.

Восход уже теряет рубежи.

Сдирая шкуру, сладко обнаружить

ржаное мясо. Здесь наслоен жир.

Топчу ногой: Восток, яви мне душу!

Ужели она – жалкая прореха?

Внутри Саддама ветер ищет эхо,

внутри Адама глухо, как в земле.

Но на Содом заявится проруха

в ушанке и с лицом навеселе.

Страшись тогда, испитый неврастеник.

Вомнёт тебя спокойная пята.

И будет мир. И в мир придет цветенье.

Корявых гусениц увидим мы в цветах.

Взойдёт бесстрастно сумрак галифе,

не разделив виновных и безвинных.

Пока же мы немного подшофе.

Восток завис в израильских кафе.

Мы слушаем пластинку Палестины.

Мясной концерт в кафе у Иордана…

* * *