лицом в снегу шептать: «ну, отстрелялся, воин…»,

не звать ушедших на высотку, там, где наш

кусок земли отобран и присвоен,

и лучше, щурясь, видеть ярый флаг,

разнежившийся в небесах медово,

и слышать шаг невидимых фаланг,

фалангой пальца касаясь спускового,

и лучше нежить и ласкать свою беду,

свою бедовую, но правую победу,

питаясь яростью дурною, и в бреду

нести в четверг то, что обрыдло в среду, –

вот Отче, вот Отечество, и всё:

здесь больше нет ни смысла, ни ответа,

листьё опавшее, степное будыльё,

тоска запечная от века и до века,

для вас Империя смердит, а мы есть смерды

Империи, мы прах её и дым,

мы соль её, и каждые два метра

ее Величества собою освятим,

здесь солоно на вкус, здесь на восходе

ржаная кровь восходит до небес,

беспамятство земное хороводит

нас от «покамест» и до «позарез»,

здесь небеса брюхаты, их подшёрсток

осклизл и затхл, не греет, но парит,

здесь каждый неприкаянный подросток

на злом косноязычье говорит,

мы здесь примёрзли, языками, брюхом, каждой

своей ресницей, каждым волоском,

мы безымянны все, но всякий павший

сидит средь нас за сумрачным столом, –

так значит лучше – лучше, как мы есть,

как были мы, и так как мы пребудем,

вот рёбра – сердце сохранить, вот крест,

вот родины больные перепутья,

и лучше мне безбрежия её,

чем ваша гнусь, расчёты, сплетни, сметы,

ухмылки ваши, мерзкое враньё,

слова никчёмные и лживые победы…

* * *

строй чисел, написанье слов…

Моё изнеженное сердце

на век меня переросло.

Искал тебя, ловил все вести,

шёл за тобою в глушь, и там

Тобой оттянутые ветви

так сладко били по глазам.

Сержант

Он затевал этот разговор с каждым бойцом в отряде, и не по разу.

С виду – нормальный парень, а поди ж ты.

– Каждый человек должен определить для себя какие-то вещи, – мусолил он в который раз, и Сержант уже догадывался, к чему идёт речь. Слушал лениво, не без тайной иронии. – Я знаю, чего никогда не позволю себе, – говорил он, звали его Витькой. – И считаю это верным. И знаю, чего не позволю своей женщине, своей жене. Я никогда не буду пользовать её в рот. И ей не позволю это делать с собой, даже если она захочет. И никогда не буду пользовать её…

– Ты уже рассказывал, Вить, – обрывал его Сержант. – Я помню, куда ты её не будешь… Я даже готов разделить твою точку зрения. Зачем ты только всем про это рассказываешь?

– Нет, ты согласен, что если совершаешь такие поступки – значит, ты унижаешь и себя, и свою женщину? – возбуждался Витька.

Сержант понимал, что влип и сейчас ему нужно будет либо соврать, либо спорить на дурацкую тему.

Ответить, что ли, Витьке, чего бы он сделал сейчас со своей любимой женщиной…

– Лучше скажи, Витя, почему ты рации не зарядил? – поменял Сержант тему.

Витька хмурил брови и норовил выйти из полутьмы блокпоста на еле-еле рассветную улицу.

– Нет, ты постой, Витя, – забавлялся Сержант, будоража пригасший уже настрой. – Ты почему рации взял полумёртвые? Ты отчего не зарядил аккумуляторы?

Витёк молчал.

– Я тебе три раза сказал: «Заряди! Проверь! Заряди!» – не унимался Сержант, ёрничая и забавляясь. – Ты все три раза отвечал: «Зарядил! Проверил! Всё в порядке!»

– Ведь хватило же почти до утра, – отругивался Витька.

– Почти до утра! Они сдохли в три часа ночи! А если что-нибудь случится?

– Что может случиться… – отвечал негромко Витька, но таким тоном, чтоб не раздражать: примирительным.

У Сержанта действительно не хватило раздражения ответить. Он и сам… не очень верил…