Бригадный генерал Артур Шеридан безошибочно предвидел ход событий. Даже война не смогла бы вызвать такой бурной, прямо-таки взрывной реакции населения в больших американских городах. Можно было бы спасти тысячи жителей, открыто порекомендовав эвакуацию. Но требовать от населения спокойствия, в то время как из Вашингтона летят сообщения об экстренной эвакуации персонала посольств, дипломатов и политиков, означало переоценивать доверчивость народа. Нацию, вскормленную на политическом плутовстве и откровенной лжи, невозможно было заставить всерьез отнестись к президентским призывам верить правительству и сохранять спокойствие. Правда, за теми призывами скрывались добрые намерения, но, наученные горьким опытом, люди не верили больше никому и ничему.

Один взрыв в обстановке газетной истерии превратился в настоящую атомную эпидемию, которая обрушилась на страну. Отдаленные вспышки грозы казались отблесками ядерных пожаров. Неуверенность, страх, а за ними и явная паника охватили все крупнейшие города Соединенных Штатов. За считанные часы стали действительностью пророчества о близком конце света, такие распространенные в последние годы.

Под утро все американские города последовали примеру официального Вашингтона. Лишь немногим, тем, кто узнал о взрыве атомной бомбы раньше, посчастливилось убежать еще до того, как все шоссе, мосты и тоннели до отказа были забиты потоком машин. Люди обезумели от ужаса, и кто мог бы осудить их за это? Президент Даулинг сделал непростительную ошибку, утаив некоторые факты. То, что он сказал, было правдой. Но правдой нечестной в силу недомолвок. И достаточно было лишь одному газетчику узнать о письмах, полученных мэрами десяти городов, как эта новость молниеносно облетела страну по всем каналам радио, телевидения и телеграфа. Людей охватила острая тревога, они возмущались тем, что от них скрыли правду, и даже та слабенькая вера в заявления политиков, которая еще тлела в них, потонула в бурных проявлениях слепого разрушения, масштабы которых оставили далеко позади серьезнейшие волнения прошлых лет. На этот раз почти некому было укрощать правонарушителей — и подразделения Национальной гвардии, и полиция влились в поток беженцев.

Это слепое, отчаянное, паническое бегство привело к большим потерям, чем взрыв бомбы на вершине Сан-Горгонио.

Ибо тот взрыв, которого страшились люди, был лишь прелюдией.

Атомный джинн вырвался из бутылки и пошел гулять по стране.

13

«Не забывай, ни на миг не забывай, что где-то есть три атомные бомбы, о которых до сего времени мы ничего не знаем. Три бомбы — они, наверное, в трех разных городах. Три бомбы, которые могут уничтожить миллионы беззащитных человеческих существ. Не забывай об этом, Боб Винсент. Ни на миг. Думай о худшем. Думай о Нижнем Манхеттене… Думай о Сент-Луисе, где живет твоя собственная семья. О Сьюзен и детях. А впрочем, они живут в предместье. Да, но ты ж не знаешь, где она, эта проклятая бомба. Может, ее вообще нет в Сент-Луисе… — сердито упрекнул он себя. — Проклятье, довольно скулить… начинай думать! Думай о худшем. Думай о Нижнем Манхеттене…»

Роберт Винсент барабанил пальцами по столу. Может ли он забыть о цифрах, что отпечатались в его мозгу? Нет, это слишком важно, и забывать он не имеет права. Нижний Манхеттен. Он сравнил его с Хиросимой, где люди душили друг друга в морском порту. Такова была плотность населения в центральной части города — свыше ста тысяч человек на квадратную милю. Человеческая масса кишела как муравейник. Невероятно. Но это ничто, если сравнивать с Нижним Манхеттеном, в котором дневная плотность населения — людей, что работают и живут там, — достигает семисот двадцати тысяч на квадратную милю! Винсент представил себе огненный шар, что бурлит в центре Нижнего Манхеттена, и у него кровь застыла в жилах. Он вспомнил, как разозлился Лью Керби, узнав о дезертирстве Джона Ховинга и его людей из Управления национальной безопасности. Винсент почувствовал, как в нем зреет неистовый гнев, и он невольно направил этот гнев на того единственного человека, который мог бы помочь им отыскать бомбы, притаившиеся неизвестно где.

Собственный гнев удивил и напугал его самого. Он всегда гордился тем, что умеет сохранять спокойствие при любых чрезвычайных обстоятельствах. Поддаваться эмоциям, когда сами же обстоятельства требовали от него спокойствия и строжайшей объективности, было крайне бессмысленно. Словно со стороны наблюдал он, как нарастает в нем волна гнева против Дэвида Силбера, и, на мгновение заставив себя успокоиться, он подумал: если уже он совсем теряет контроль над собой, то чего ожидать от других?..