Читаем Город смерти полностью

Вздыхаю с облегчением: не сейчас. Хозяин кладет что-то в карман. Сутенер, блин! Голый удаляется, на прощанье ощупав меня взглядом. Да, староста же запретил меня трахать.

Рудик заталкивает меня в «комнату для прислуги», запирает. Глаза постепенно привыкают, и из полумрака выделяются три силуэта. Один скорчился на «кровати», два сидят. Спустя минуту я уже различала детали. Лежала, укрывшись рогожей по глаза, девочка. Сидела, поджав ногу, худющая женщина неопределенного возраста. Напротив в такой же позе застыл мальчишка-подросток. Все они худые, грязные и вонючие. Смотрят. Главное, не забывать, что я — дурочка. Прикладываю руку к груди:

— Шаша.

Никто не реагирует. Бросаюсь к женщине, хватаю ее за руку и повторяю:

— Шаша!

Брезгливо освобождается и говорит:

— Уйди.

Ухожу и опускаюсь на солому, чтобы не нахвататься клопов и вшей. Девочка высовывает из-под рогожи рябую мордашку с курносым носом. Симпатичная девочка, хоть и худющая. Стараюсь не смотреть на нее и не думать о ее судьбе. У женщин здесь две дороги — в проститутки или в загнанные лошади. Хотя… шлюха в развалину превращается гораздо быстрее. Если бы не Леон…

Девочка вылезает из-под одеяла: высокая, уже начала оформляться. Лет двенадцать-тринадцать. Пальцы на руках длинные, тонкие, хоть и огрубевшие от работы. В затравленных глазах страх борется с любопытством. Поворачиваюсь к ней спиной. Раскачиваюсь из стороны в сторону. Я дурочка. Просто дурочка.

Смеркается. Петухи кукарекают, будто соревнуются, кто громче заорет. Мычат коровы за перегородкой, блеют овцы. На улице бранятся бабы, визжат дети. Кто-то играет на баяне и поет, ему подпевают пьяные голоса.

Скорее бы. Сил нет ждать. Женщина растянулась на «кровати» и захрапела. Мальчик тоже приготовился ко сну, подергал дверь и бросил:

— Заперли. Теперь из-за этой дуры здесь ссать придется.

Мать перевернулась на бок и заглохла. Интересно, нас кормить сегодня будут? Хорошо, хоть лепешку сперла у старосты. И вообще, здорово, что знаю, где его дом! Там при входе автомат висит, и патроны где-то рядом!

Легкое прикосновение. Шарахаюсь в сторону, закрываюсь руками. Это девочка. Садится рядом и спрашивает:

— Ты чья?

— А? — кривляюсь, как умею.

— Хозяин кто?

— Ру… Рудольф.

— Повезло, — поводит плечами, разглядываю ссадину на ее скуле.

— Шаша кушать. Кушать?

— Тебя не кормили, что ли? — с остервенением чешет затылок.

Мотаю головой. Блин, и не поили.

— Бывает, — вздыхает она и возвращается на место.

Не заработала еще. Вот же черт! Скорее бы темнело! Что ж так время тянется! Вскоре засопел и мальчишка. Девочка вытянулась на кровати и вперилась в дощатый потолок. Интересно, как они тут зимой живут? Околеть же можно! Или не доживают они до зимы — невыгодно лишние рты держать. Зимой их, очевидно, перепродают. Или пускают на мясо и сбывают на рынке. Их — ха! Нас!

Высыпали первые звезды. Смолкли петухи, успокоились коровы. С улицы потянуло навозом. Кто-то прочвакал к себе домой, сейчас, наверное, уселся, жрет. Рот наполняется слюной. Ничего, недолго осталось! Вот и девочка задремала. Во сне она стонет и вздрагивает. Что я могу для нее сделать? Не с собой же брать!

Осторожно разгребаю солому, гляжу в вырытую нору. Ничего, пролезу. Хорошо, что месяц молодой — не видно, кто по улице шатается. Только бы мой план сработал.

Шаги. Чвак-чвак, чвак-чвак. Черт, сюда. Неужели Голый? Закидываю нору, сворачиваюсь калачиком. Придется его кончать, а ведь рано… еще очень рано. Вытягиваю из ботинка шнур, наматываю на руку.

Скрипят петли. Кто-то стоит в дверях. И — знакомый бас:

— Лиля!

Шорох. Шаги. Боковым зрением вижу девочку, направляющуюся к выходу. Вот же староста, старый мудило! Встреться ты мне ночью на тропинке, открутила бы тебе яйца!

Укладываются на солому прямо за хлевом. Грузный староста сопит и кряхтит, девочку не слышно. Вот он кончает с нечеловеческим хрипом и не может отдышаться. Представляю его сизую рожу, нос, побитый оспой, и рядом — девочку, отрешенно глядящую в небо.

Снова скрипит дверь. Девочка возвращается, ложится и долго возится в поисках удобной позы.

И снова тишина, нарушаемая лишь равномерным посапыванием спящих. Гляжу в окно. Пора? Или подождать? Нам предстоит бессонная ночь. Подождав еще немного, разгребаю солому и чувствую на себе взгляд. Холодея, оборачиваюсь: девочка.

— Можно я с тобой? — чуть слышно шевелит губами.

— Только до ворот.

Кивает, подползает на четвереньках. Протискиваюсь в узкий лаз, девочка — следом.

— Сиди тут и не высовывайся. Когда скрипнут ворота — беги, — снова кивает.

На цыпочках крадусь к дому старосты. Дрыхнет, наверное, старый пердун. Переутомился, сука. Итак, мне интересен погреб и прихожая. Сначала — погреб. Обхожу его дом кругом. Кладовки обычно делают в подвалах, где прохладнее. Ага, вот лаз. Проникаю внутрь, едва не спотыкаюсь на ступеньках… Темно, как в жопе. Шарю по полкам.