Читаем Город без людей полностью

В садике на площади Фатих бегали дети, на лавочках сидели, греясь на солнце, какие-то люди. Деревья, впитав, наверное, всю воду, которую небо весь день щедро изливало на землю, выглядели сегодня еще более нарядными, а зелень их стала еще более сочной и яркой. От налетавшего временами ветра верхушки деревьев лениво склонялись, словно провожая ветер, но затем выпрямлялись и опять упрямо тянулись к солнцу.

Омер остановился у дверей одной из маленьких лавочек, каких было много на этой улице, и заглянул внутрь.

— Простите... Вы не скажете, где улица Мерхаба? — спросил он.

Хозяин лавочки привычным движением поднял очки на лоб и посмотрел на Омера.

— Улица Мерхаба?.. А-а-а!.. Идите до трамвайной остановки с навесом и напротив нее повернете влево, а потом направо...

Пока старичок ему это объяснял, Омер с детским любопытством рассматривал лавочку, оказавшуюся обыкновенной конторкой переписчика заявлений. Она напоминала ту, которую имел когда-то его отец. Хозяин сидел на плетеном стуле за низким деревянным столиком, на котором стояла пишущая машинка. Одна из стен была заклеена рекламой банка.

Омер ощутил, как в нем поднимается новая буря чувств. Сердце его учащенно забилось. В течение многих лет, до самой своей смерти, в такой же маленькой конторке, за таким же деревянным столиком и точно на таком же плетеном стуле сидел и работал когда-то его отец. Он тоже носил очки, хотя и не имел обыкновения поднимать их на лоб. Отец открывал и закрывал свою конторку тогда, когда ему это хотелось. Во всех соседних таких же конторах у него было много друзей. Отец всегда старался бескорыстно помочь своим друзьям в беде, в уплате налогов и долгов. Так же искренне и серьезно он относился и к просьбам любого клиента.

Омеру не хотелось покидать конторку.

— Вы пишете заявления? — спросил он.

— Да.

— Мне нужно было бы написать одно заявление...

— Пожалуйста, давайте напишем.

Омер вошел в конторку и сел на такой же плетеный стул, на каком сидел и хозяин. С банковской рекламы на него смотрело самодовольное лицо человека, обнажавшего в ослепительной улыбке два ряда белоснежных зубов.

— Какое у вас заявление? — спросил хозяин.

— Я хотел бы получить выписку из купчей крепости... Сколько возьмете за работу?

Старичок опустил очки на нос и внимательно осмотрел Омера с головы до ног.

— Пять лир... Включая стоимость гербовых марок.

— Ладно.

Удивившись про себя такой быстрой сговорчивости клиента, старичок заложил в машинку лист бумаги и склонился над ним.

— Номер и размер участка знаете?

Назвав первые пришедшие в голову цифры, Омер без особого труда ответил и на остальные вопросы.

Он с нескрываемым восхищением следил, как старичок, склонившись над машинкой, быстро выстукивал пальцами по старым клавишам. Этот человек, переписывая по установившемуся раз навсегда шаблону просьбы и заявления, которые, наверно, его абсолютно не интересовали, ни перед кем не унижаясь, зарабатывал себе на жизнь и, возможно, даже содержал большую семью. А разве не этой же дорогой в свое время шел и его отец? Да, этот старичок может ни перед кем не отчитываться, дружить с теми людьми, которые ему нравятся, и дать по морде тому, кто ему противен; во всем он может быть хозяином самому себе...

Улица Мерхаба, которую Омер теперь хорошо припомнил, была одной из старых улиц, каких много в районе Фатих. Когда-то в детстве на пустыре, находившемся в конце этой улицы, он играл в футбол. Несколько новых построек немного изменили облик улицы. Появились, кроме того, тротуары и мостовая. Старые деревянные дома, черепичные крыши которых, казалось, вот-вот сползут на землю, стояли, зажатые между новыми зданиями, как живое напоминание прошлого. Гёнюль жила на четвертом этаже одного из новых домов.

Омер шел по улице, всматриваясь в номера на домах. В руке он сжимал бумажку, которую ему дала Гёнюль. Сердце его учащенно билось, как будто он должен был встретиться сейчас у дверей дома с ней самой. В самом конце улицы он нашел наконец нужный ему дом, который стоял как раз на том пустыре, где он играл когда-то в футбол. Это четырехэтажное здание, выросшее на пустыре, было одним из новых строений, столь же незнакомых Омеру, как и голоса играющих около них детей. Немного отдышавшись, он посмотрел на четвертый этаж. В занавешенных окнах не было видно ничего, кроме отблесков солнечных лучей. Они словно ограждали внутренность комнат от чужих взглядов, скрывая радости, слезы, мечты, надежды — все, что там было пережито за эти годы. На улице царила обычная полуденная тишина.