Омер хотел что-то сказать, но голос у него вдруг пропал, во рту пересохло. Он машинально схватил стоявшую на столе бутылку коньяка и, не наливая в стакан, сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка. И подобно каплям этого коньяка, приятным огнем растекавшимся по венам и будоражившим мозг, капля за каплей в него постепенно проникало и доходило наконец до сознания то, что произошло. Это была сама действительность, которая овладела им целиком и вернула его в необъятный мир чувств и ощущений. По телу с ног до головы пробежала дрожь.

Гёнюль посмотрела на часы:

— Я должна идти... Я думала, в обеденный перерыв смогу прийти, но было много работы. И я смогла отпроситься только на час.

Потом она устремила взор куда-то перед собой и сдавленным голосом добавила:

— Заходи к нам завтра вечером... Я возвращаюсь с работы около шести. Вот наш адрес... К половине седьмого можешь прийти.

Омер, словно боясь обжечься, осторожно взял протянутую ему бумажку с адресом.

Потом он коснулся ее руки, которая, казалось, благоухала запахами всех цветов парка Гюльхане, и прильнул к ней долгим поцелуем.

V

И Омер, далекий от всякой мысли о смерти, совершенно свободный, со счастливым сердцем и роем воспоминаний в голове, весь день шатался по улицам Стамбула, коротая время до вечера. Из дома тетушки Кираз, где он провел ночь в безмятежном, спокойном сне, он вышел, когда время уже двигалось к полудню. Тетушка Кираз вернула ему револьвер, и сейчас он лежал у него в кармане, как совершенно ненужный груз, который он вынужден был еще почему-то носить.

Протягивая ему этот револьвер, хозяйка сказала: «На, возьми свою штуку... Только помни: как бы тяжело тебе ни было, не прибегай к этому. Ты еще молод. Терпи, пока смерть сама к тебе не придет. Рано или поздно она к тебе все равно придет, даже если ты не захочешь».

Эти слова тетушки Кираз все время звучали у него в ушах, когда он шел переулками Тарлабаши к Истикляль джаддеси. Ему было даже странно, что эти банальные слова могли произвести на него такое сильное впечатление. Или, может быть, мысль о смерти уступила внезапно место безумной жажде жизни? В таком случае, что же такое сама жизнь, как нужно жить?

Выглянуло солнце, и на улице как-то сразу потеплело. Мостовая Истикляль джаддеси начала быстро подсыхать, а на тротуарах все еще чувствовался сыроватый весенний холодок. Перекусив в маленькой харчевне на Балыкпазары[114], Омер сел на трамвай, шедший в район Аксарай. Перед его глазами, словно из глубины прошлого, вставали и опять исчезали знакомые трамвайные остановки и кварталы: Тепебаши, Шишхане, Галатский мост, площадь Эминеню, Султанахмет, Беязит. Ему казалось, что все эти знакомые с детства места немного поблекли, состарились и изменились, как и он сам. Перед глазами мелькали какие-то совсем чужие, незнакомые лица.

На конечной остановке, в районе Аксарай, Омер сошел с трамвая и направился к району Фатих. До шести часов вечера в его распоряжении был еще целый бесконечно длинный день. Без определенной мысли в голове, словно во сне, он брел по улице, механически передвигая ногами. Что будет он делать и что предстоит ему сделать, он не знал и знать не хотел. Во всяком случае, он чувствовал себя сейчас хорошо и умирать сегодня не собирался.

Омер попытался сосчитать, сколько прошло дней после его исчезновения из Анкары. Но, убедившись, что все дни и ночи смешались в его сознании и разграничить их невозможно, он решил отказаться от этой пустой затеи.

Достав из кармана клочок бумаги, врученный ему Гёнюль, Омер прочел еще раз название улицы и номер дома. Не надеясь все же на свою память, он опять спрятал бумажку в карман. Ему захотелось сейчас же найти улицу и дом, где живет Гёнюль, подышать воздухом, которым дышит она, потом сесть где-нибудь поблизости и терпеливо дожидаться вечера.