Читаем Город без людей полностью

С другого конца провода доносились неясные звуки спокойной и безмятежной жизни. Там был совсем другой мир...

Омер испытывал какое-то тревожное чувство, словно он должен был говорить сейчас с далекой звездой.

— Алло!

— Гёнюль-ханым?

— Да, я.

Омер молчал. Глубоко вздохнув, словно пытаясь вобрать в себя весь воздух, находившийся в кабине, он попытался остановить бешеное биение сердца.

— Это я, Омер,— выдохнул он вместе с воздухом.

Последовало тягостное молчание. Может быть, именно в этом молчании сейчас и таилось все прошлое. И вдруг в душной кабине, где от жары тяжело было дышать, из трубки раздался холодный, ледяной голос:

— Я слушаю...

Омер, собрав последние силы, заикаясь, пролепетал:

— Ты... не узнаешь меня?

— Узнаю... — ответил тихий, еле слышный голос, в котором явно чувствовалось внутреннее беспокойство и робость.

— Я хочу видеть тебя... Я должен увидеть тебя немедленно... Мне так много за это время пришлось пережить и так много хотелось бы тебе рассказать.

Гёнюль опять некоторое время помолчала. Затем, совсем уже тихим шепотом, чтобы не слышали сослуживцы, сказала:

— Я знаю...

Омер стоял в полном смятении, не зная, что еще следует ему говорить. Слова как будто застряли в горле. Пот ручьями катился по лицу, он то и дело вытирал тыльной стороной ладони мокрую шею. От спертого воздуха в кабине было тяжело дышать.

После паузы Гёнюль все тем же ледяным тоном добавила:

— Я читала газеты...

Словно в какой-то агонии Омер повторил:

— Я должен тебя увидеть немедленно... Приходи ко мне... Я остановился в доме на Гарлабаши. Ты мне очень нужна...

— Я не могу прийти...

— Гёнюль... Я же говорю тебе, что ты мне очень нужна... Ты можешь это понять? Разве ты не хочешь в последний раз увидеть меня? Ну, хотя бы на полчаса. Мне обязательно нужно поговорить с тобой. Не поговорив с тобой, я...

В трубке что-то щелкнуло. Очевидно, Гёнюль повесила трубку.

Омер прислонился головой к стенке кабины — так ему было легче держаться на ногах.

Мысленно он все еще продолжал разговор с ней. Ему так хотелось крикнуть сейчас: «Я не хочу умирать, не поговорив с тобой! Ты можешь это понять? Не хочу! Не хочу умирать, не увидев тебя еще раз... Не ощутив теплоту твоего дыхания...»

У двери кабины собралась очередь. Омер, покачиваясь, прошел мимо, провожаемый удивленными взглядами. Зал почтамта, люди, перегородки, почтовые ящики — все кружилось у него перед глазами.

Вряд ли он смог теперь вспомнить, как нашел тупик на Тарлабаши и этот облезлый почерневший дом, как достучался в дверь и ввалился в свою узкую, темную комнату.

Все происходящее рисовалось ему каким-то тусклым, расплывчатым и лишенным всякой жизни.

У дверей его комнаты стояла хозяйка дома и настороженно смотрела на него.

— Что случилось, сынок? Уж не заболел ли?

— Нет, ничего... Оставьте меня пока... — с трудом произнес он.

— Может быть, приготовить кофе?

— Не надо... Потом... Я скажу тогда...

Омер слегка толкнул дверь и закрыл ее перед носом хозяйки. Сейчас, как никогда, он отчетливо понимал, что совсем напрасно возится в этой норе. Конец предрешен, и ничто не может предотвратить его. Все события с быстротой падающих метеоров, разрезающих темноту неба, неслись именно к этому концу.

И опять он достал револьвер, положил палец на курок и медленно приставил дуло к виску.

Как легко было это сделать... Сталь револьвера холодила висок. Омер чувствовал какое-то облегчение, как будто он уже переступил этот роковой рубеж. Глаза его были неподвижно устремлены в темный угол комнаты, словно они хотели просверлить притаившуюся там темноту. Эта бесконечная тьма небытия медленно засасывала его самого и наполняла, казалось, все его существо.

До слуха его донесся женский смех, а затем покашливание мужчины, скрип пружин матраца... В комнате на верхнем этаже кто-то веселился. Теперь он вспомнил, зачем он оказался в этом доме. Ведь неспроста Неджметтин, приведя его к старухе хозяйке, предупредил ее:

— Тетушка Кираз, вот Хасан-бей. Он эту ночь переночует здесь. К нему еще зайдет одна красотка. Позаботься как следует о них, чтобы мне не пришлось потом краснеть...

— Не беспокойся! — засмеялась хозяйка, погладив Неджметтина по спине. — Когда же я заставляла тебя краснеть?

— Какие тут могут быть счеты, тетушка Кираз?

— Да очень простые, дурень ты этакий! Ты вот болтаешь, а Хасан-бей на самом деле подумает, что я этим делом с самого рождения занимаюсь.

— Скажи, велика беда!.. А что, разве не занимаешься?..

— Ах ты пройдоха... Марш отсюда, кобель!

...Да, и в таком доме приходится умирать... А впрочем, не все ли равно где. Ведь не выбирает же человек место, где родиться. Почему же он должен выбирать место, где умереть? Смерть, где бы она ни застигла нас, есть смерть. Это сила, которая рано или поздно дает себя знать так же, как и жизнь.

Может быть, оставить какую-нибудь записку? Но какое она может иметь значение? И все-таки ему очень не хотелось, чтобы его считали каким-нибудь преступником и пятнали его имя. Да, он оставит такую записку.

Омер положил револьвер на стол и открыл дверь.

За дверью, словно чего-то ожидая, стояла тетушка Кираз.