Читаем Город без людей полностью

И Омер, как только проснулся, набросил на плечи пиджак и выскочил на улицу.

Лицо его заросло короткой колючей щетиной. Сорочка и брюки, которые он не снимал в течение этих дней, были измяты. Пиджак впитал в себя за это время немало пыли, из-под него выглядывал грязный ворот сорочки. Омер был похож на преступника, только что вышедшего из ворот тюрьмы.

Стрелки больших часов на вокзале Сиркеджи показывали половину шестого. Двери и жалюзи витрин магазинов были еще закрыты. Лишь в нескольких витринах тускло светились не потушенные еще электрические лампочки, свет которых почти совсем померк в лучах восходящего солнца.

Несколько крестьян, присев на корточки у стеклянного ящика лоточника, не спеша жевали горячие пирожки, слизывая масло со своих грязных пальцев. У табачного киоска с шумом и скрежетом, заполнившим всю площадь Сиркеджи, круто повернул и остановился у стрелки только что прибывший из района Бахчекапы трамвай.

В эти ранние часы, когда только еще пробуждается новый жаркий день, какое, должно быть, удовольствие взять у разносчика, расставившего на тротуаре стеклянный ящик, большой кусок запеченного в масле пшеничного пирога, не спеша жевать его, чувствуя, как хрустит на зубах поджаренная корочка! Перед таким соблазном трудно устоять. Взяв добрый кусок пирога, Омер вошел в кофейню.

До открытия банка он, как и все эти наполнявшие кофейню люди, каждый из которых, очевидно, тоже ждал определенного часа, может спокойно посидеть, съесть свой кусок пирога и выпить стаканчик чаю. Он ведь совершенно свободен, и ему никто ни в чем не может сейчас помешать. Никто из этих ранних посетителей не повернул даже головы и не обратил никакого внимания на его заросшее бородой лицо, на грязный, не затянутый галстуком ворот сорочки, на его мятые брюки и пыльный пиджак.

— Газету будешь читать? — спросил у него официант, поставив перед ним маленький стаканчик чаю.

— Почитаю...

На столике лежало несколько стамбульских газет, незнакомых и чужих, как сами люди незнакомого и чуждого города. Он взял одну из них. Откусив кусок пирога и отхлебнув глоток чаю, пробежал глазами по заголовкам. Свисток отходящего от вокзала поезда заставил подскочить какого-то старика, который сладко задремал было за столом, зажав свою голову руками.

— Чуть не опоздал, — пробормотал он. И, сунув деньги официанту, побежал, прихрамывая, по направлению к вокзалу.

В кофейню входили и усаживались за столиками все новые и новые посетители. И все это были люди такие же, как и он сам: небритые, без галстуков, в грязных рубахах и помятых брюках.

Один из них придвинул свободный стул к столику, за которым сидел Омер, и, усевшись напротив, приветствовал его, как старого знакомого.

— Селям алейкум...

— Алейкум селям.

— Опять, наверно, будет жара, как и вчера...

— Да, наверно.

— Что нового в газетах?

— Да ничего особенного.

Омер опять склонился над газетой, словно хотел найти там что-либо стоящее, что можно было бы рассказать своему новому собеседнику. Вдруг Омер вздрогнул. В нижнем углу страницы он увидел свою фотографию. Это был один из старых снимков, относившихся к поре его молодости. Тщательно причесанные черные без единой сединки волосы, гладковыбритые лоснящиеся щеки, накрахмаленный воротничок с модным галстуком, просторный, хорошо сшитый пиджак, а на губах деланная улыбка, точно такая, с какой он обычно сидел за своим столом начальника главного управления... Очевидно, снимок взяли из его личного дела в министерстве. «Пропавший начальник управления...» — прочел он под снимком.

— Пишут вот, какой-то начальник пропал, — сообщил он соседу.

— Начальник пропал? — холодно и безразлично переспросил тот.

— Да.