Собрав последние силы, Реджеб кое-как проделал этот бесконечный для него путь и, найдя жену, остановился.

— Ну как, сделали хоть половину? — спросил он.

Не поднимая головы, с которой пот градом катился на сухую землю, жена со вздохом выдавила из себя:

— Еще двадцать денюмов осталось...

— Что же вы тут делали целых десять дней?

Жена ничего не ответила и молча продолжала махать мотыгой.

Реджеб, в котором заговорило его мужское самолюбие, совсем вышел из себя:

— Тебе я говорю или нет? Ты что, оглохла?

Жена подняла голову и, ни слова не говоря, укоризненно посмотрела на него. Она дышала так тяжело, что, казалось, вот-вот рухнет на землю, как выбившаяся из сил буйволица. Черные разводы грязи еще больше подчеркивали черноту ее глаз. Казалось, на лице ее можно было прочесть весь позор, всю нищету человечества и обездоленность жизни...

Реджеб вздрогнул. Ему вдруг стала ясна причина возникшего в нем чувства тоски и горечи, которое угнетало его все эти дни: ему было просто жаль жену.

* * *

На следующий вечер Реджеб вернулся из касабы с двумя фонарями.

— На вот, возьми эти фонари, — сказал он, протягивая их жене. — Днем вам работать жарко, устаете быстро. Теперь работать будете с фонарями, ночью...

Невеста и телка

Перевод Л. Медведко

— Как вы думаете, соседи, что, если мне продать свою телку? — спросил у односельчан Бекир, сын дядюшки Халиля.

Со всех сторон послышались возражения:

— И тебе не жалко?

— Кто же продает такую красивую двухгодовалую телку?

— В наше время продать легко, а приобрести снова куда трудней.

Бекир жестом руки успокоил соседей и продолжал:

— Я должен продать ее... Другого выхода у меня нет... Сегодня утром я ходил в Дугджалы, чтобы заполучить Халиме. А Муса-ага, как услышал в чем дело, сразу на дыбы: «Давай, — говорит, — калым в сто лир и не куруша меньше. А не то — не видать тебе моей дочки...» — Что ты, Муса-ага, помилуй ради бога, в такое время где я возьму сто лир? — начал я его упрашивать. А он как заорет на меня: «И слушать тебя не хочу! Я, пока свою дочку вырастил, по меньшей мере четыреста киле пшеницы на нее израсходовал, а сейчас только сто лир у тебя требую. Разве это много?..» Хлопнул дверью перед самым моим носом и разговаривать больше не стал. Так что сами видите — другого выхода у меня сейчас нет. Одно осталось — продать телку...

Соседи задумались. Положение и в самом деле серьезное... Каждый знает, что за человек Муса-ага, особенно когда он заупрямится. А о Бекире и говорить не приходится. Если парень этой осенью не женится, то до следующей осени он совсем измотается. После смерти матери он остался совсем один, помощница в доме ему до зарезу нужна…

— А Халиме такая же красивая, как твоя телка? — спросил Коджакафа Али. По словам односельчан, у него «немного не хватало». До десяти лет он совсем не умел говорить, а после десяти аллах, наверное, нарочно развязал ему язык, чтобы он всегда вот так невпопад что-нибудь брякал.

— А ты помолчи, не твоего ума дело... — зашикали на него сразу со всех сторон.

Коджакафа Али после этого не решался больше открыть рта. Он лишь еще несколько раз хихикнул и вскоре заснул в своем углу.

Соседи хорошо знали положение Бекира. Деньги у него, как правило, не водятся. Разве что от урожая в карман иногда попадет несколько монет. Но в этом году все всходы побило градом. Земля, которая давала раньше урожай сам-десять, а то и сам-пятнадцать, в этом году не вернет даже посеянные семена... Что и говорить, голодный год будет... За двухгодовалую телку лир восемьдесят, конечно, дадут. Но тогда хозяйство, в котором и так-то немного скотины, лишится еще и телки. К тому же такой телки, которая на следующий год могла бы уже ходить в паре.

— Ты уборку уже кончил? — спросил Бекира его сосед Мустафа, сын Коджа Ахмеда.

— Кончил. Невелика ведь работа была. Посеял тридцать киле зерна, а собрал — дай бог, если двадцать киле наберется. Из этого надо на семена отложить, да и есть еще что-то нужно. Вот и считай теперь, сколько останется.

Да, подсчитывать тут было нечего... В такие неурожайные годы подсчеты были излишни. Аллах в этом году был не очень милостив. Сначала — суровая зима, потом — град, а затем — засуха.

— Не продавай телку, Бекир, — заключил Мустафа. — Найдем выход.

— Какой же?.. Может, у тебя деньги есть, одолжишь мне?

— Нет... В такое время нет ничего труднее, как давать в долг. Мы лучше что-нибудь другое придумаем!

Этими словами все заинтересовались не меньше, чем сам Бекир. Мустафа считался в деревне толковым парнем. Он даже сам умел расписываться и уж попусту болтать не будет.

— Какой же выход? — спросили его все почти в один голос.

Мустафа загадочно улыбнулся.

— Значит, Муса-ага говорит, что не отдаст дочери без калыма в сто лир, так, что ли?

— Да...

— А мы тогда умыкнем у него Халиме...