До выстрелов в Сараеве оставалась ровно неделя. Иными словами, у Берлина доводы в пользу превентивного удара были готовы задолго до того, как дипломатический кризис доставил почти идеальный предлог (повод к войне, который Вена не упустила бы). Историкам давно это известно; они не всегда признавали опасения германского Генштаба обоснованными. Автор английского журнала Nation в марте 1914 года удивительно верно указал: “Прусские военные… были бы плохи, если они не мечтали бы предупредить сокрушительное накопление сил” ⁹⁹. В следующем месяце Грей усомнился в том, что “Германия предпримет масштабное нападение на Россию”, поскольку “если Германия и добьется на первом этапе успеха, резервы России столь велики, что Германию в конце концов ждет истощение…” ¹⁰⁰ В июне, однако, лорд Брайс (позднее он получил известность как автор официального доклада о германских зверствах в Бельгии) отметил, что у Германии “есть право вооружаться… Ей потребуется каждый человек” в борьбе против России, которая “быстро превращается в угрозу Европе” ¹⁰¹.

Открытым остается вопрос: рассчитывала ли Германия в 1914 году просто расколоть Антанту и тем самым достичь дипломатического успеха – или же она всегда собиралась начать войну в Европе (все равно, “превентивную” или откровенно захватническую). В этом контексте важно, что во время разговора кронпринца с Джозефом Грю германский Генштаб был озабочен главным образом реконструкцией стратегических железнодорожных магистралей, которая, как планировалось, заняла бы несколько лет и откладывалась, как отметил рейхсканцлер в апреле, до 1915 года ¹⁰². Как бы то ни было, ясно, что военачальники Германии, вопреки мифу о “молниеносной войне”, в августе 1914 года не надеялись отпраздновать Рождество на Елисейских полях ¹⁰³.

Неготовность

Немцам оставалось утешаться лишь тем, что некоторые из потенциальных противников были готовы к войне в гораздо меньшей степени. Так, франкоязычные офицеры бельгийской армии относились к своим подчиненным-фламандцам примерно так же, как австрийские командиры к бравому солдату Швейку и его товарищам. Недавние подсчеты показали, что в 1840 году численность бельгийской армии составляла 1/9 прусской и 1/5 французской, а в 1912 году – 1/40 и 1/35 соответственно. В расчете на душу населения Швейцария тратила на нужды обороны на 50% больше, Голландия – на 100% больше, Франция – в 4 раза больше. В 1909 году, несмотря на яростное сопротивление фламандцев-католиков, действительную военную службу сделали обязательной для одного сына из каждой семьи. При этом, однако, срок службы снизился до 15 месяцев, а армейский бюджет остался прежним. Наконец, 30 августа 1913 года был принят закон, в соответствии с которым ежегодный набор рекрутов увеличился с 15 до 33 тысяч (в результате отмены освобождения от службы младших сыновей в семье). Бельгийское правительство стремилось к армии военного времени со штатами в 340 тысяч человек. Одновременно шла реорганизация вооруженных сил. Увы, эффект от этих реформ проявиться не успел, и в июле 1914 года было мобилизовано лишь 200 тысяч человек. Притом бельгийские войска имели лишь 120 пулеметов, а тяжелой артиллерией не располагали вовсе ¹⁰⁴.