— Ребенок родился. Прелестная девочка. Но она идиотка: совершенно не реагирует ни на шум, ни на свет — а у нее чудесные синие глаза. Какое это горе! И в этом виноват я. Да, я виноват. Пил как зверь…

Через два-три года младшая дочь Куприна Зина умерла. Похоронили ее на Волковом кладбище.

Глава VI

В 1911 году Куприн решил продать полное собрание своих сочинений издательству А. Ф. Маркса.

Он просил меня присутствовать при заключении договора.

Нотариальная контора помещалась на Невском, почти напротив гостиного двора, куда в назначенное время явились все заинтересованные лица.

Нотариус Гревс прочел договор, в котором говорилось, что все девять томов своих сочинений Куприн продает издательству Маркса за сто тысяч рублей.

— Имеете какие-нибудь возражения? — обратился ко мне Гревс.

— Никаких, — ответила я.

— Но первые три тома принадлежат вам?

— Да.

— А как же теперь?

— Сочинения не мои, а Александра Ивановича, и он распоряжается ими так, как считает нужным. Если ему сейчас удобно продать их, у меня никаких претензий к нему не может быть.

— Вы откажетесь нотариально от своих прав?

— Конечно.

Все удивленно переглянулись. Видимо, никто из присутствующих, кроме Куприна, не ожидал такого исхода.

— Тогда, — сказал Куприн, — оформляйте нужные документы, а мы, Машенька, едем завтракать! На острова или в Милютинские лавки?

— Милютинские лавки ближе, Саша.

* * *

Второго ноября 1911 года в Гатчину к Куприну приехал Леонид Андреев, чтобы вместе с Александром Ивановичем отправиться в Петербург на вечер к Ходотову.

Леонид Николаевич в определенном состоянии любил выворачивать свою душу наизнанку и требовал этого от своего собеседника. Александр Иванович такого рода откровенностей терпеть не мог, особенно если они касались наших с ним отношений, нашего разрыва.

В вагоне (Гатчина — Петербург) Куприн и Андреев вышли курить в коридор.

— Александр Иванович, скажи, почему же вы разошлись с Мусей? — спросил доверчиво Андреев Куприна. — Я не могу этого понять…

— Ты не понимаешь!.. — И Александр Иванович схватил Андреева за воротник и потащил в тамбур.

Возня в коридоре, а затем в тамбуре привлекла внимание пассажиров. Их разняли и развели по разным вагонам.

Вечером Александр Иванович все-таки приехал к Ходотову, где столкновение с Андреевым закончилось дракой^{142}. Газеты писали: «Повода не было. Избиты, кроме Андреева, Скиталец, Ходотов и другие».

Из Ростова-на-Дону вызвали телеграммой в Петербург Арцыбашева и предложили ему быть председателем суда чести по делу Куприна — Андреева, но суд не состоялся, Александру Ивановичу направили коллективное письмо: ^{143}

«Милостивый государь! Ваша дикая и совершенно нетерпимая в человеческом обществе выходка в квартире Н. Н. Ходотова в ночь на 3 ноября сего года против Ваших товарищей по литературе заставляет нас, нижеподписавшихся, обратиться к Вам с выражением своего крайнего возмущения; и так как эта выходка, завершая собою целый ряд Ваших недостойных поступков, переполнила чашу терпения нашего, мы доводим до Вашего сведения, что в случае хотя бы малейшей попытки повторения их, мы гласно объявим Вас исключенным из товарищеской среды…»^{144}

Вскоре Куприна увезли в имение Ф. Д. Батюшкова — Даниловское.

Глава VII

В 1912 году А. И. Куприн впервые поехал за границу (юг Франции, Италия), где находился более четырех месяцев (апрель — август).

Перед отъездом он подарил нашей дочери, Лидии, двух больших щенков — сенбернаров.

Александр Иванович писал ей:

«Ницца 22. VII. 1912 г.

Лида! Как твое здоровье? Хорошо ли проводишь лето? Как собаки? Живы ли? Не обижает ли их дворник? Если живы — помни: обсыпать их арагацем от блох, почаще чесать, купать еще рано, но можно изредка мыть слабым раствором креолина, к пище прибавлять серного цвета, держать в прохладе, водить гулять побольше, когда не жарко. Как их зовут?

Я теперь за границей, — которая — гадость. Никогда больше не поеду. Дорого, скучно, жарко и все…

Напиши мне по адресу: Nicce, France, Hotel Slave — мне.

     Твой всегда — А. Куприн».

Свои впечатления об этой поездке за границу Куприн передал в «Лазурных берегах».

* * *

Лето 1913 года мы жили в Нейволе. В начале июня на наш хутор забрел человек неизвестной национальности с дрессированной обезьяной; говорил он на ломаном русском языке.

После представления, во время которого обезьяна показывала разные фокусы, а дети визжали от удовольствия, бродячий иностранец сказал:

— Если вам нравится моя обезьяна, то просите маму, чтобы она ее купила. Я продам.