Читаем Годы бедствий полностью

Охрана ввела Чжан Тянь-бао и ребятишек в ярко освещенный зал суда. Судьи — их было трое — уже сидели на своих местах. Нахмурив брови, они свирепо смотрели на подсудимых. В центре сидел председатель — высокий старик лет шестидесяти, с высохшим желтым лицом. Слева — уже знакомый нам Чжай Тянь-чжи, справа — какой-то белолицый толстяк. У стен зала стояли часовые.

Вся эта строгость и торжественность сначала немного устрашила Чжан Тянь-бао, но потом он подумал: «Чего мне бояться? Посмотрим, как пойдет дело?» Сяо-ма держался спокойно. У самой двери на скамейках сидело несколько газетных репортеров, что-то записывающих в блокноты. Увидев, что ввели Тянь-бао с детьми, они поспешно защелкали фотоаппаратами.

Чжан Тянь-бао и детей поставили с левой стороны от судейского стола, а справа сели Душегуб и Чжао Лю, за которыми расположились два адвоката, поминутно посматривающие на арестованных. При виде своих врагов Чжан Тянь-бао невольно стиснул зубы и нахмурил брови.

Старый судья вытянул голову и тонким высоким голосом почти пропел:

— Чжан… Сяо… ма!

Сяо-ма пристально смотрел на судью своими черными глазами и ничего не отвечал.

— Чжан… Сяо… ма! — снова пропел судья, вытаращив глаза.

Мальчик взглянул на отца, затем медленно вышел вперед и спросил:

— Что мне нужно делать?

Старый судья надел очки, внимательно посмотрел на мальчика и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Твоя семья родом из какой местности?

— Из Цзинаня. От голода бежали в уезд Цзинхай и жили в усадьбе семьи Лю.

— А где вы остановились в Тяньцзине?

— В ночлежном доме «Процветание» на улице Сигуан.

— Сколько человек в вашей семье? Чем все занимаются?

— Сначала были папа, мама, старшая сестра, младшая сестра, — Сяо-ма, перечисляя всех, загибал пальцы, — и я. Все мы работали на Душегуба.

Старый судья нахмурился, сокрушенно покачал головой, замигал глазами и спросил:

— Кого ты называешь Душегубом?

— А разве он не Душегуб? — Сяо-ма показал рукой на Лю У, а потом на Чжао Лю: — А это Хитрый дьявол, еще у Душегуба есть жена, которую зовут «барыня». Их всех так прозвали крестьяне потому, что они очень плохие.

Старый судья при этом улыбнулся уголками рта, но тут же прикрыл лицо рукой. «Этот ребенок за словом в карман не полезет», — подумал он и взглянул на Душегуба и Чжао Лю. Оба они опустили головы и сидели красные как раки. Перья репортеров непрерывно скрипели. Некоторые фотографировали мальчика. Все отметили про себя его смелость и ум.

— Чжан Сяо-ма, — снова начал допрос старый судья, — как твоя старшая сестра попала в семью Лю? Почему говорят, что семья Лю обманом продала ее, и она умерла в публичном доме в Шэньяне? Почему твой отец ворвался в дом Лю и начал там избивать людей и бить вещи? Почему отравилась твоя мать? Ты обо всем этом знаешь что-нибудь?

— Я все знаю!

И Сяо-ма, как по книге, не сбиваясь, рассказал все, что произошло с того времени, как они бежали из Цзинаня, вплоть до того, как они все попали в тюрьму «Сиисо». Он рассказывал очень подробно и говорил целый час. Старый судья слушал рассказ мальчика, изумленно глядя на Сяо-ма. Душегуб и Чжао Лю во время показаний Сяо-ма сидели как на иголках. Оба они были в панике и в душе кипели от злости. Адвокаты тоже растерялись.

Старый судья протер очки и обратился к Душегубу:

— Лю У, вы слышали показания Чжан Сяо-ма. Вы можете их чем-нибудь опровергнуть?

Тот вынул носовой платок, медленно вытер пот со лба и, заикаясь, произнес:

— Все, что он говорил, от начала до конца гнусная клевета! Все это выдумки!

Чувствуя, что Душегуб больше ничего сказать не может, на помощь ему поднялся один из адвокатов:

— Я считаю, что показания Сяо-ма не соответствуют действительности. Ведь Сяо-ма нет еще и десяти лет, он обычный деревенский ребенок. А он так свободно, без запинки, отвечает на вопросы председателя судебного заседания. Я думаю, что это выступление мальчика было заранее подготовлено. Поэтому я считаю, что суд не должен принимать во внимание его показаний.

За ним поднялся второй адвокат: