Лоло, которого впервые в жизни назвали доном Мануэлем Кастиньейра, потерял сознание.

— Эти красные похваляются своей храбростью, а на поверку оказываются слизняками. Сеньоры, помогите ему.

Никто не осмелился подойти к Лоло до тех пор, пока зеленая форма гражданской гвардии не растворилась в далекой зелени лугов. У Ховино подкатывала к горлу тошнота, дело было не в обезображенном лице Лоло, в окопах он видел лица пострашнее, весь этот спектакль был устроен специально для него, он должен был быть на месте Лоло, а он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти Горемыку, сделай он хоть шаг, сейчас бы лежал лицом к солнцу и кормил червей, надо смотреть на вещи трезво, нельзя расслабляться, пока Лоло укладывали на приставную лестницу, заменившую носилки, Ховино успел набить его карманы кусками вольфрама, потом они с Элоем пошли вниз по дороге по направлению к Кадафреснасу, этот ему еще может пригодиться.

— Сурово, они что, всегда так действуют, когда хотят кого-нибудь предупредить?

Элой молчал, что тут говорить, ему было страшно, тишину нарушало лишь шарканье его деревенской обуви из сыромятной кожи о камни, прошло немало времени, прежде чем он ответил:

— На этих зверей нет управы.

— Пока пороху хватает, можно попробовать.

— Я не гожусь для таких дел.

— Ты что, никогда не играл в лотерею?

— Слушай, мы ведь взяли уже несколько килограммов.

— Мы сейчас потеряли целое состояние, понял? Ты действительно не подходишь для этого дела.

— Почему ты так думаешь?

— Риск не для тебя, ты всегда предпочтешь синицу в руке, чем журавля в небе.

— Может, оно и верно…

— Тебе нужно другое. Ты ведь живешь в деревне, правда? Как говорят в армии, мне понадобятся надежные тылы, место, где можно переспать, подкрепиться, пересидеть какое-то время. Вот это по тебе.

— Что именно?

— Нечто вроде постоялого двора, неплохое дельце, цены на продукты растут, сумеешь подзаработать.

— Ты думаешь? Это мне нравится.

— В руках надежного человека постоялый двор в этих местах принесет дополнительный доход, ты мог бы оборудовать под склад какое-нибудь помещение и держать там вольфрам, пока его не продадут.

— Места у нас много.

— Я бы на твоем месте не раздумывал.

6

Доситея носила свою девичью фамилию Валькарсе и никогда не подписывалась фамилией бывшего мужа, ей не хотелось упоминать его имени, даже наедине с собой она не находила оправдания этому человеку, виновнику ее двусмысленного положения, ни вдова, ни разведенная, о разводе и речи не может быть, католическая церковь запрещает развод, стараясь не давать пищу для пересудов, она совсем не выходила на улицу, за покупками ходит Ольвидо, крошка Ольвидита, других детей у нее не было, ей уже скоро семнадцать, взрослая женщина, а для матери все равно крошка, как в шесть лет, не называй меня крошкой при людях, Ольвидо этого не любит, бабушка родила тебя, когда ей было столько, сколько мне, крошка, ну что за манера разговаривать, бабушка жила в другое время; девочка пошла за покупками — полметра кружева и двадцать пять сантиметров атласа, — нужно починить белье, опять будет как новое. Ольвидо старалась удлинить путь до галантерейной лавки, свернула на соседнюю улицу, постояла у фонтана, просто так, приятно чувствовать себя свободной и легкой, приятно двигаться, за последнее время она ощущала какое-то внутреннее беспокойство, какой-то зуд, все время хотелось двигаться, ни минуты не могла усидеть на месте, на сердце тревожно, воображение рисует счастливые случайности, все время одна и та же мысль, как бы снова увидеть его, его ведь нельзя назвать красивым, но ей никогда так никто не нравился, сама не знает почему, если бы они сейчас случайно встретились, она бы осмелилась посмотреть ему в глаза и даже, ой, как страшно, взяла бы его за руку, «пойдем со мной», нет, на это она бы не отважилась, в голове все перепуталось, душа замирала в какой-то сладостной и в то же время горькой истоме, она так старалась увидеть его во сне, что в результате начала страдать бессонницей, а если и засыпала, то тут же просыпалась снова, напрягая воображение, чтобы вызвать желанный сон, в ее теле бешено бились какие-то странные пульсы, стыдно, даже самой близкой подруге не расскажешь, скоро экзамены, а она не может никак собраться, читает и ничего не понимает, так и провалиться недолго, что за наваждение, лифчик ей стал мал, грудь с каждым днем делается все больше, раньше она боялась остаться плоской как доска, это, конечно, не связано, но все-таки странно, чем больше грудь, тем чаще она о нем вспоминает, чем больше она о нем думает, тем теснее становится лифчик, ой, как хочется снова увидеть его.

— Мне, пожалуйста…

Надо же, все из головы вылетело, наморщив лоб, она пытается вспомнить, что надо купить.

— Что с тобой, Ольвидита?