Читаем Глот (СИ) полностью

Когда Глотов вновь укрылся в сарайке, я последовал за ним. Дверь в подвал была заперта на засов. Как в щель между мирами, я просунул в зазор школьную линейку и ступил на тёмную лестницу.

Из продух сочился холодный свет. Под ногами хрустел песок. Я шёл вдоль пристройки, пока не приблизился к нужной каморке. Задержав дыхание, постучал. Гулкий стук разнёсся по подвалу, и на секунду мне показалось, что Глотов с жутким криком вырвется из кучи песка в углу и побежит на меня, раззявив ехидную пасть.

Ответом была тишина. Только пылинки взметнулись в луче.

— Никит? Ты здесь?

Дверь оказалась заперта изнутри. Глотов был там: я видел, как он снял тяжёлый навесной замок и вошёл внутрь. Я вновь достал линейку. Жалобно стукнул откинутый крючок.

Никитки в чулане не было.

И спрятаться в этой клетушке ему тоже было негде.

Кто-то небрежно забросал пол картоном. Слева, на плечиках, висело несколько комплектов школьной формы. Я сразу узнал грязноватые Никиткины рубашки и залощённые брюки. На полу стояли его же ботинки. В грубом деревянном ящике лежали ранец и растрёпанные тетради с учебниками. Из них, как из кучи забытых игрушек, торчала детская палочка с красной мордой коня. Рядом валялась та столовская ложка с неестественной ручкой. По правую руку висела взрослая одежда: старомодные тёмные платья с длинными рукавами и оборками. За ними, в самом углу, виднелось что-то смутно знакомое. Я было полез туда, но запнулся о переполненный таз. Грязная вода окатила штанину. Как обречённый кораблик, в тазу закачалась притопленная губка.

Я с непониманием смотрел на таз. Вода выплёскивалась из эмалированных берегов. С каждым разом волна стихала, но этот невозможный звук — звук воды, пролитой на картон — шевелил волосы на затылке. В подвальной тишине, где стоял нежный запах земли, это был звук призыва, чего-то неестественного, какого-то извращённого метронома, отсчитывающего неминуемое.

Картон намок и под ним что-то просело. Надавив ногой, я ощутил дыру. Когда я разбросал ошмётки, дыра превратилась в нору.

Как раз такую, чтобы в неё мог пролезть человек.

Ход уходил вглубь. Стылая земля была исцарапана, борозды тянулись во тьму, будто кто-то впивался ногтями, чтобы пропихнуть себя внутрь. Ход был узок, в него нужно было втискиваться, сотрясаясь всем телом, и то, что в нём не опасались застрять, а ожесточённо зарывались дальше, во мрак, заставило побледнеть.

— Никит... — слабым голосом позвал я.

Это был тот подвал, это была та кладовка — единственная запертая изнутри — его одежда на вешалке, его ботинки и его лаз, куда он уходит ночевать после уроков и откуда выползает по утру, чтобы тиранить детей. Никитка был там, в этой гиблой норе под старой изрытой хрущёвкой, в непредставимом муравейнике, голый был, снявший свой грязный костюм, хрустнувший плечами, чтобы пролезть в узкую норку и мерзко хихикать в её темноте.

Я чувствовал, как под ногами стонал источённый фундамент и как в изрытом грунте ползали неизвестные существа; видел, что там, внизу, ниже канализации и теплотрасс, они прокопали свой запретный кротовий город, свили что-то злобное, холодное и слепое; слышал, как они цокотали там на чужом языке и тыкались друг в друга безглазыми мордочками.

Я стоял на тоненьком слое картона, под которым жила и дышала огромная неизведанная пещера, в которую уполз к своим ученик 6 «Б» Никита Глотов.

Потянул сквозняк. Заволновалась одежда на вешалках. Из недр земли, пробиваясь сквозь безразличную почву, слуха коснулось издевательски тонкое иии-и-и.

Шли дни.

Это другие возвращаются в логово чудища с камерой, обвязываются верёвкой и лезут внутрь. Меня же слабило до траурного пука при одной только мысли о подвале. Я всегда знал, что никакой потусторонщины не существует, человек всё от одиночества выдумал, и так вот не бывает, невозможно, немыслимо... А по коридору шоркал Никита Глотов, ученик шестого бэ, отличник французского, живущий в земляных норах под дряхлой хрущёвкой. Паренёк щерил круглое лицо, и от его белоснежных зубов бросало в дрожь. Я не знал, кто такой этот Никита Глотов. Или что он такое.

А потом явилась Глотова мама.

Она так и сказала, когда вошла в класс:

— Здравствуйте, я Глотова мама.

Это была очень худая долговязая женщина с бледным лицом. Лоб заголённый, высокий, почти без бровей, что придавало посетительнице страдающий вид. Было странно думать, что столь измождённое существо оказалось способно породить круглого довольного Глотова. Странен был и наряд: какой-то дореволюционный, с юбкой, подсбореной складочками, и лифом, закрывающим тело от подбородка и до кистей. Никакого выреза, а талия ужата корсетом так, что в четыре пальца обхватить можно. И хотя у платья были прострочены широкие буфы, плечи женщины казались обрубленными.

А хуже всего было то, что Глотова мама не казалась ряженой. Ей шло.

— Вам нравится моё платье? — невинно спросила гостья.

Разумеется, я узнал то старомодное платье из подвала. Тело прихватил холодок: значит, тварь тоже выползла из той норы, обтёрлась губкой в тазу, влезла в наряд...

— Очень красивое.

Но Глотова мама будто не слышала.