Читаем Глобальные трансформации современности полностью

Концепция мир–системного ядра, сети, которое К. Омае в свое время назвал «мощью триады»665 имеет конкретную экономическую определенность. Концентрация ресурсов в мир–системном ядре — странах «большой семерки» — еще более красноречивая. Так, в 1990 г. последние давали 90,5% мировой высокотехнологической продукции и владели 80,4% глобальной вычислительной мощности666. Различие человеческих ресурсов еще более выразительное. В 1985 г. среднемировой показатель научного и технического персонала составлял 23 442 человека на 1 млн населения. Но в странах, которые развиваются, на миллион населения их приходилось 8263 лица, в развитых странах — 70 452, в Соединенных Штатах — 126 200, т. е. более чем в 15 раз больше, чем в странах тогдашнего «третьего мира». Что же касается затрат на научно–исследовательские программы, то в 1990 г. затраты Северной Америки составляли 42,8% от мировых, а страны Латинской Америки и Африки, вместе взятые, расходовали на это меньше 1% той же общей суммы667.

В 1988 г. Соединенные Штаты, Европейский Союз и страны Азиатско–Тихоокеанского региона во главе с Японией, как главные экономические регионы мира, давали 72,8% мирового промышленного производства. На рубеже 80–90‑х гг. минувшего века международная торговля зыждилась преимущественно на обмене между США, Западной Европой и Азиатско–Тихоокеанским регионом: в 1992 г. экспорт товаров и услуг из Европейского Союза в Соединенные Штаты составлял 95 млрд долл., а импорт США в ЕС — 111 млрд долл. Экспорт товаров и услуг США в Азиатско–Тихоокеанский регион равнялся 128 млрд долл., а в обратном направлении — 215 млрд долл.668

Сегодня наблюдается дальнейшая реализация таких тенденций. Мир–системное экономическое ядро также состоит из Северной Америки (вместе с Канадой и Мексикой после подписания соглашения НАФТА в 1992 г. и его вступления в силу с 1 января 1994 г.), Европейского Союза (особенно после его расширения в 1995 г. за счет Австрии, Швеции и Финляндии и включения большинства стран Центральной Европы и Восточной Прибалтики в 2004 г.) и Азиатско–Тихоокеанского региона при (даже вопреки валютно–финансовому кризису 1997–1998 гг.) возрастающей роли Южной Кореи, Тайваня, Сингапура, Индонезии, Таиланда, Малайзии, но прежде всего — Китая (вместе с Гонконгом) с его мощной бизнес–диаспорой.

Распределение мира на ведущие информациональные страны мир–системного ядра и прочее человечество непосредственно определяется новейшим международным разделением труда. Глобальной экономике присущи взаимозависимость, асимметричность, регионализация и выборочная включенность в ее сеть стран и их экономических секторов. Проблеме международного разделения труда в конце XX в. посвящено значительное количество специальных исследований669. Из них следует, что признаком структуры современной мировой экономики является «соединение постоянной архитектуры с непостоянной геометрией»670. Архитектура глобальной экономики отражает асимметрично взаимозависимый мир, организованный вокруг трех ведущих регионов. Он все больше поляризуется по оси противостояния между преуспевающими, информациональными, богатыми и обездоленными, бедными регионами.

Вокруг мир–системного треугольника богатства, власти и технологии организуются другие регионы мира по иерархическому принципу в асимметрично взаимосвязанную сеть, конкурируя между собою за привлечение капиталов и новейших технологий. Как констатирует Б. Столлингз, объемы торговли и инвестиций одновременно возрастают внутри так называемой триады (США, Япония, Европейский Союз) и в любой из ее составляющих. Другие области постепенно маргинализируются. Вследствие этого внутри мир–системного ядра наблюдается экономическая взаимозависимость, лишенная элементов гегемонии. Разные типы капитализма, существующие в трех отмеченных регионах, составляют причину отличий в экономическом развитии, порождая конфликты и сотрудничество, различия и сходство671.

Среди трех доминирующих центров — Северной Америки, Объединенной Европы и Азиатско–Тихоокеанского региона — последний есть наиболее уязвимым, поскольку больше, чем два другие, зависит от краткосрочных инвестиций и открытости рынков других регионов. Это наглядно продемонстрировал восточноазиатский валютно–финансовый кризис 1997–1998 гг. Но переплетение экономических процессов, имеющее место в этой тройке, делает их судьбы практически нераздельными. Так, указанный кризис, содействуя оттоку капитала из Азиатско–Тихоокеанского региона в два других центра мир–системного ядра, преимущественно в США, что пошло последним на пользу, вместе с тем сузил его рынок, что отрицательно отразилось на экономике самых США.