Читаем Герои Смуты полностью

Торжественность приема послов подчеркивалась тем, что они удостоились личной аудиенции у царя Василия Шуйского. Показать пышность церемониала, не уступавшую прежней встрече послов самозваным царем Дмитрием Ивановичем, должны были в том числе и рынды «с топоры в белом платье». Рындами обычно назначали представителей самых знатных родов, и свидетельства нескольких списков разрядных книг об этой службе князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, кажется, не должны вызывать никаких сомнений. Однако в материалах Посольского приказа, где в первую очередь сохранялись сведения о приеме польско-литовского посольства, вместо князя Трубецкого упомянут другой молодой вельможа — князь Иван Михайлович Одоевский. Не приходится сомневаться, что разряды и посольские документы имели в виду встречу послов с царем именно 28 января 1608 года. В отчете о приеме посольства подробно описывались все этапы встречи послов, включая описание ближней свиты царя Василия Ивановича, который «в то время был в Подписной в Золотой полате, сидел в своем царском месте, в царском платье и в диадиме с [с]ки-фетром. А рынды стояли по обе стороны государя в белом платье и в золотых чепях: с правую сторону — князь Иван княз Михайлов сын Одоевской да Дмитрей Погожево; с левые стороны князь Василий Иванов сын Туренин да Исак Погожево. А при государе сидели в полате бояре, и окольничие, и дворяне большие и диаки в золотном платье»[223]. Имена рынд вписаны вместо других, зачеркнутых имен — князя Василия Семеновича Куракина, князя Юрия Дмитриевича Хворостинина. Но как те рынды, кто участвовал в приеме 28 января, так и другие, чьи имена «почернили» в посольских документах, — все упоминаются в разрядных книгах. За исключением одного — князя Дмитрия Трубецкого, свидетельств о службе которого в посольских документах не оказалось.

В чем же тут дело? Можно представить, что вокруг этого редкого для времени царя Василия Шуйского дипломатического события развернулась нешуточная придворная борьба. Молодой рында, стоявший первым, справа от царя, сразу же оказывался на виду. Лжедмитрий I учитывал эту особенность придворного этикета и ввел должность мечника (по сути, еще одного рынды, но стоявшего отдельно от остальных с церемониальным мечом), которую поручил князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. Царь Василий Шуйский вернулся к традиционной расстановке рынд при приеме «литовских» послов в начале 1608 года. Конечно, он испытывал давление со стороны своих советников, помогавших определять посольский церемониал. Не исключено, что эта служба была обещана сначала одному человеку — князю Дмитрию Трубецкому, но потом досталась другому — князю Ивану Одоевскому. Ведь не зря же про последнего говорили, что он «был у Шуйского шептун»[224]. Если это предположение верно, тогда многое объясняется и в последующей биографии князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого.

Обычно считается, что он предал царя Василия Шуйского и сделал свой выбор в пользу службы самозванцу Лжедмитрию II. В разрядных книгах подчеркивали, что он изменил царю Шуйскому одним из первых; имелась в них даже отдельная запись об отъезде стольника князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого вместе с неким «литвином новокрещеном», датируемая 24 июля. Этот отъезд «с дела», то есть во время битвы, совпал с большим церковным праздником — днем Бориса и Глеба[225]. Строго говоря, князь Дмитрий Трубецкой был не первым и не последним из тех, кто стал покидать царя Василия Шуйского, как только под Москвой в Тушине образовался лагерь нового самозванца, объявившего себя спасшимся царем Дмитрием Ивановичем. Первым «тушинским перелетом» в разрядах назван князь Василий Мосальский, а в те же дни, что и князь Трубецкой, изменили царю Василию Шуйскому ногайские князья Шейдяковы и князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский (не считая менее заметных и не включавшихся в разряды служилых людей низших чинов двора). Когда автор «Карамзинского хронографа» писал об отъезде в Тушино членов Государева двора, он в первую очередь вспоминал имена «князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, князя Алексея Юрьевича Сицкого, Михаила Бутурлина, князь Ивана да князь Семена Засекиных»[226]. Мотивы отъезда от царя Шуйского могли быть разными: ведь не все же еще знали, что под Москву снова пришел самозванец. У кого-то оставалась надежда на чудо, кто-то руководствовался циничным расчетом. На службе тому, кто назвался именем царя Дмитрия, значительно быстрее, чем у Шуйского, можно было выслужить и новые чины, и новые вотчины.