— Грузовик хорошо виден сверху, мессер, — вежливо ответил вожак, подбирая оружие. — Сначала мы держались за местными, а когда вы отняли у них машину — за вами. Потом поняли, что возле реки вы остановитесь, полетели вперед, высадились и начали патрулирование…

— Чтобы отвлечь мое внимание.

— Именно так, мессер.

— Хороший план.

— Он мог не сработать.

— Но он сработал.

Помпилио спрыгнул на землю, снял "кошки", неспешно оглядел мужчин — было видно, что они слегка нервничают, — и вопросительно поднял брови, показывая, что хочет знать причину их сомнений.

— Вы ведь не станете сопротивляться? — почтительно спросил вожак. — Я к тому, что вы не позволите связать себе руки?

— Я поднимусь на борт, — пообещал Помпилио.

— Потому что хотите поговорить?

— И еще потому, что мне нужен этот цеппель.

Вожак заулыбался, остальные слегка расслабились.

— Меня зовут Йорген Хара, мессер, и для меня большая честь познакомиться с вами.

— Я знаю.

— Вам нужно что-нибудь взять из грузовика?

— Нет, там только трофеи. А в них я редко испытываю недостаток.

Хара вновь кивнул и поинтересовался:

— Вы не имеете ничего против путешествия в "корзине грешника"?

Ретроспектива,

в которой робкая надежда на спасение превращается в твердую взаимовыгодную договоренность между нечистым и проклятым

— Если побежишь — догоню и сломаю ногу, — предупредил тот охранник, что шел чуть позади и справа.

— Как же я пойду дальше? — притворно удивился Ричард Мааздук.

— А ты не пойдешь, — размеренно ответил охранник. — Мы бросим тебя и уйдем.

— А утром вернетесь и закопаете тело?

— Какое тело? — удивился сопровождающий. А вот притворно или нет, Ричард не понял. — Шакалы порвут тебя на куски и растащат по округе. Никто не станет собирать кости только для того, чтобы закопать, — и закончил ответ с неожиданной претензией на поэтичность: — Ты растворишься в мире.

Этого охранника капитан назначил главным в их маленькой группе, чем тот весьма гордился и постоянно демонстрировал Ричарду обретенное положение: то грубовато подталкивал в спину, требуя идти быстрее, то оскорблял, то угрожал… Второй страж помалкивал, но, судя по недружелюбным взглядам, которыми он то и дело награждал пленника, и от него ничего хорошего ждать не приходилось.

Ричарда здесь не любили.

— Я сам пришел, — напомнил он, раздосадованный таким обращением. — Зачем мне бежать?

— А будешь болтать — отрежу язык.

— Как мне тогда говорить с ведьмой?

— Ты что, неграмотный? — вытаращил глаза главный охранник. — Напишешь!

И громко заржал над собственной шуткой. Второй лишь хмыкнул, не желая портить отношения с приятелем.

— От отсутствия языка еще никто не умирал, — продолжил главный.

— А от чересчур длинного — дохнут постоянно, — добавил недружелюбный.

Недружелюбно добавил.

Впрочем, какого дружелюбия можно ждать от спорки?

Нечистые люди, искореженные и переломанные кошмарным Белым Мором, долгое время были отверженными, лишенными всяких прав изгоями и даже объектом охоты. Их боялись и презирали, в них видели залог возвращения страшной болезни, некогда выкосившей половину Герметикона, и несмотря на то что лед взаимного недоверия постепенно истончался, людям было еще очень далеко до нормальных отношений с нечистыми.

И неизвестно, сумеют ли они сей путь пройти.

— Долго еще?

— Ты сразу поймешь, когда мы окажемся на месте.

— Как?

— Ну ты же не дурак. Наверное. — Главный выдержал паузу. — Хотя и пришел сам.

Недружелюбный снова хмыкнул, Мааздук снова не нашелся с ответом.

Хотя, с другой стороны, охранник был прав: поскольку пленника вели на встречу с очень уважаемой ведьмой, можно сказать — жрицей, то окажется он, скорее всего, в священном месте. А священные места спорки не узнать невозможно, особенной красотой они не отличались: среди нечистых почти не встречались талантливые художники или архитекторы, способные привнести в строгость догматов изящные дополнения, а сам их культ был относительно юн и тяготел к примитивизму, все еще выискивая истину в первобытной простоте. И все священные места спорки, которые Ричард видел до сих пор, он мысленно называл капищами: в них обязательно стояли грубые истуканы, обмазанные то ли кровью, то ли краской, иногда — резные тотемные столбы, всегда — замысловато разложенные камни разного размера, звериные шкуры, натянутые на деревянные рамы, и обязательно — огонь. Костер, очаг, курильня — без огня не обходилось ни одно нечистое капище. Зато спорки прекрасно себя чувствовали без массивных каменных соборов, шпили которых почесывали заплутавшие облака, без звучных колоколен, без изображений Добрых Праведников, статуй святых, в общем, без всего, чем славились и поражали воображение верующих олгеменические храмы.

Однако нужно заметить, что храмы и капища Мааздук до сих пор посещал по доброй воле, сейчас же его сопровождали грубые воины, а руки были крепко связаны за спиной.

Но это обстоятельство его не смущало.

И не пугало.