Читаем Герметикон полностью

Густой, непроходимый лес, раскинувшийся на сотни лиг, начинавшийся от самого побережья Восточного океана и потому казавшийся его продолжением. Тоже зелёное, только на земле, тоже трепещущее на ветру, тоже великое. Основу леса составляли цепляющие облака браны: ствол — в пять-десять обхватов, самая маленькая шишка — размером с женскую голову, по нижним ветвям можно кататься на велосипеде… Браны задавали образ леса, были символом его и всей Брангии, украшали её герб и дали ей имя. Но зелёный океан состоял не только из великанов. Под их величавой тенью пряталось густое смешение иголок и листвы, кустов и молодой поросли, ручьёв, речушек, полян, редких скал, тропинок и множества, огромного множества обитателей: пушистых и пернатых, опасных и трусливых, зубастых и ядовитых.

Лес являл собой целый мир.

И брангийцы с детства умели в нём жить, знали все тайны, видели опасности, находили общий язык с обитателями, пользовались щедрыми дарами и не забывали заботиться о главном богатстве своей земли. На Менсале брангийцев называли лесовиками, только их, и даже обитающие чуть севернее мриты, половину провинции которых занимал тот же лес, не удостоились такой чести. "Одно дерево — это дерево, десять деревьев — роща, пятьдесят деревьев — лес, и в нём живет брангиец" — так говорили на Менсале, и тем удивительнее казался факт, что дочери губернатора Бориса впервые оказались в настоящем брангийском лесу уже подростками, то есть значительно позже, чем могли бы, чем диктовала жизнь Брангии…

Мирная жизнь.

Война наполнила знаменитую "бранву" бесчисленными минными полями, ловушками, "секретами" и прочими смертоносными сюрпризами, призванными оградить выбранные для жизни территории от чужаков. Кто выбирал? Кто угодно. "Свободные сотни" соседствовали с вооружёнными поселенцами, бежавшими под защиту родного леса от ужасов гражданской бойни, с безжалостными грабителями, скрывающимися в непроходимых чащобах после беспощадных набегов, с одиночками и целыми подразделениями из распавшейся армии, здесь жили те, кто искал мира, и те, для кого миром стала война. "Бранва" стала Менсалой в миниатюре, раскололась на секторы, между которыми периодически вспыхивали конфликты, поход в неё мог стоить жизни, и потому молоденьких сестёр Брангийских долгое время заставляли изучать красоты природы в тщательно охраняемом парке губернаторского дворца. В маленьком, упорядоченном, худосочном парке, в котором сёстры знали каждое дерево, каждый куст и каждый цветок. И они с жадностью слушали рассказы взрослых о бескрайней "бранве", о высоченных бранах, о сказочном лесе, край которого девочки видели с самой высокой башни дворца. Видели, но не приближались, поскольку и путешествия по земле, и уж тем более путешествия на цеппеле губернатор Брангийский детям не дозволял. Во время одного из покушений Борис потерял горячо любимую жену и с тех пор не спускал глаз с дочерей, оберегая их от всех невзгод, какие только мог представить.

И потому тот день, когда они с Артемидой впервые оказались в знаменитом лесу, Агафрена запомнила на всю жизнь. В тот день она обрела свободу. В тот день она впервые была по-настоящему счастлива.

Тогда губернатору Борису удалось подкупить несколько "свободных сотен", договориться с мирными поселениями, клином войти в северо-восточный массив "бранвы" и зачистить его от всех, кто не признал его власть. Учитывая специфику провинции, это был огромный успех, губернатор лично отправился на северо-восток с инспекционной поездкой, и дочери упросили взять их с собой. Путешествие на цеппеле, а затем долгие прогулки по лесу произвели на девочек неизгладимое впечатление, но в отличие от Артемиды, которая с неменьшим энтузиазмом восприняла последующую затем поездку к морю и радовалась только тому, что они наконец-то покинули опостылевший дворец, Агафрена влюбилась в лес раз и навсегда, "заболела" им, следила за тем, чтобы из её окон по возможности открывался соответствующий вид, и именно деревьев ей отчаянно не хватало в унылой Камнегрядке.

— Скучаешь?

— Можно сказать и так, — едва заметно улыбнулась Агафрена, откладывая книгу — дамский роман модной писательницы с самой легкомысленной планеты Ожерелья, а может, и всего Герметикона — веселой и жизнерадостной Анданы. По мнению Вениамина, чтиво отличалось излишней фривольностью, однако примитивные проблемы персонажей и забавные ситуации, в которые они попадали, были настолько далеки от жестокой реальности Менсалы, что Агафрена настояла на своём праве читать подобную литературу. Она не бежала в сладкий мир романтики, она отвлекалась. — Развлечений тут немного.

— Извини, что выбрал для экспериментов такую глушь, — Холь охотно поддержал шутливый тон собеседницы.

— В Мритске тоже не очень весело, — отмахнулась женщина. — Я была рада сменить обстановку.

— Полюбоваться на закаты…

— Да.

— Поскучать с книжкой…

— Да.

— Увидеть необычное…

— Если у тебя получится.