Читаем Георг Енач полностью

Сестра Перпетуя не могла также пенять Лукреции за то, что она не поддерживала отношений с Ювалта из Фюрстенау и еще несколькими знатными семьями, жившими в соседних замках: это были все протестанты, поддерживавшие французскую партию. Лукреция была совершенно одинока. Отчего же у нее не хватало решимости расстаться с этой безрадостной жизнью? Отчего она не вступала в общину смиренных дочерей святого Доминика?

Сестра Перпетуя упорно вела свою излюбленную мысль, а Лукреция усердно пряла и вела другую мысль.

Она спрашивала себя, как это могло случиться, что Георг в дни своих кровавых диких деяний не был так далек ее сердцу, как теперь, когда пользовался всеобщим уважением и занимал такое почетное место в свите французского герцога? Со времени своего возвращения на родину она два раза видела издали Георга в Куре, когда была в гостях у своей тетки. Раз в сумерки, когда она из-за кресла старой графини смотрела на площадь, где ушедшее за горы солнце последним отблеском играло в светлых струях фонтана, Енач ходил по другой стороне улицы с одним очень важного вида членом муниципалитета, который внимательно слушал его и одобрительно кивал головой. У них шел, очевидно, серьезный деловой разговор.

В другой раз она видела его в кругу французских дворян, с которыми он весело балагурил, по-видимому, после общего обеда. Он так легко шутил, и глаза его так радостно сверкали, и он казался исключительным баловнем судьбы, перед которым открыты все дороги к счастью и успеху, и который минувшее и непоправимое отбрасывает от себя, как тягостные оковы.

Нет, говорила она себе, этот всеобщий любимец – уже не тот Георг, которого я любила, это уже не прежний замкнутый пылкий мальчик с темными горящими глазами, не мой защитник. Это уже не прежний необузданный, смелый юноша, разрушивший мое счастье, не человек, против которого я мысленно поднимала мстящую руку, не сердечный искренний Георг, которого я после долгих лет скорби вновь узнала на Бернардине и прижимала к моему сердцу, нет, это уже светский ловкий царедворец, расчетливый государственный человек. Он хочет откупиться от меня, оттого и вернул мне Ридберг. Он боится меня как укора и бежит от меня, как от призрака.

Она забыла, как заклинала его и запретила ему когда-либо переступить порог ее дома.

– Дева Пречистая, это что за шум! – воскликнула вдруг сестра Перпетуя.

С вала, окружавшего замок, несся неистовый лай сторожевых псов. Затем послышались голоса унимавших их слуг, стук в ворота. Лукреция открыла окно – кто-то властно просил впустить его.

В комнату вбежал старый Лукка с растерянным лицом.

– Вас хочет видеть, – с нескрываемым негодованием выпалил и добавил тише: – Полковник Енач, порази его Бог!

Лукреция стояла перед ним, выпрямившись во весь рост, бледная как смерть. Она тотчас узнала голос Георга.

– Скорей, скорей откройте ворота, ведите его в дом, – приказала она старику, который вопросительно взглянул на нее и, нерешительно повернувшись, пошел исполнять ее приказание.

Монахиня встала и ушла в глубь комнаты, в оконную нишу. Там лежал на лавке ее плащ. Она расправила его, но не надела. Раздались быстрые шаги, и через мгновение перед Лукрецией стоял Георг Енач и, глядя на нее смелыми радостно блестевшими глазами, почтительно, но сердечно здоровался с нею.

Сестра Перпетуя внимательно и с удивлением смотрела на них. На открытом лице Енача и следа не было каиновой печати, но, что было еще изумительнее, Планта стояла рядом с ним и смотрела на него улыбающимися лучистыми глазами, гордая, смелая, как когда-то Помпеус Планта встречал своих гостей. Она казалась в эту минуту почти одного роста с своим могучим врагом.

Но разговор, который сестра Перпетуя жаждала услышать, не начинался. Хозяйка дома повернулась к Лукке, с угрожающим видом вытянувшемуся на пороге:

– Сестре Перпетуе пора домой. Ночь темна и путь далек. Проводи ее хотя бы по ту сторону моста.

И Лукреция ласково простилась с монахиней.

– Ага, поспешила избавиться от меня, – ворчал старый Лукка, шагая впереди сестры Перпетуи со смоляным факелом, – сегодня бы как раз… Лучшего места не найти.

Когда Лукреция и Енач остались одни и сели у огня, он заговорил: