Читаем Геносказка полностью

Идея была неважной, но Гензель, скрипнув зубами, решил принять ее в качестве основной. Иногда не лишне размять в драке кулаки, но если имеешь дело с незнакомцами, а за спиной — беззащитная сестра… Может, действительно лучше сперва поговорить. В конце концов, разговор его ни к чему не обязывает. Любая беседа становится только интереснее, когда вытаскиваешь мушкет и засовываешь его ствол собеседнику в рот.

— Эй, вы! — крикнул он, убрав мушкет под мышку и приложив ладони ко рту. Трубы вокруг него неприятно и низко зазвенели, точно треснувшие бокалы. — Встречайте гостей! Мы пришли с миром. Я и… моя сестра. Мы не хотим вам вреда. Мы ищем принцессу Бланко Комо-ля-Ньев, может, вы знаете такую?

«Ага, как же, знают, — подумал он, демонстративно прижимая мушкет локтем к боку. — Небось они уже шесть лет носят обувь из ее кожи. А мы тут цвергов каких-то ищем…»

— Мы не причиним проблем! — крикнула Гретель тонко. — Напротив, мы можем вам помочь. Помощь за помощь!

Гензель ощущал движение. Он чувствовал затухающие вибрации вокруг себя, и чутье хладнокровного хищника, для которого любой след в окружающем море был следом или жертвы, или опасности, подсказал ему, что любезные хозяева подобрались еще ближе. Хозяева редко так делают, когда собираются пожать гостю руку и предложить ему обогреться с дороги. И уж конечно, хозяева редко рассредотачиваются таким образом, чтобы держать гостя отрезанным со всех сторон. Возможно, в горах другие представления о гостеприимстве?..

Кожа между лопатками зудела от сдерживаемого напряжения. Гензель ощущал верткие язычки опасности, прикасающиеся к нему и мгновенно втягивающиеся. Он чуял разлитую в воздухе злость, особенное чувство, от которого хмелеешь мгновенно, как от бутылки молодого вина. Злости было много, настолько, что она обжигала похлеще мороза. От нее даже воздух казался густым и наэлектризованным. И эта злость скопилась здесь не случайно. Она была обращена против них. Она кружила вокруг, словно притянутая их собственным излучением.

— Сейчас бросятся, — спокойно сказал он Гретель. — Держись от меня подальше, а лучше вообще спрячься.

— Я геноведьма, — сказала она с неуместным достоинством.

Она не чувствовала опасности. У нее был дар к геномагии, но инстинкта хищника не было. А у Гензеля не было времени спорить. Он легко оттолкнул Гретель к стене, туда, где она не станет мешаться под ногами.

И почти тотчас ощутил: пора.

13

Он успел встать поудобнее, равномерно распределив массу тела. Мушкет сжат в обеих руках, но опущен вниз, создавая впечатление, что он не готов к бою, а расслабленно изучает пол. Очень обманчивое впечатление.

«Готова?» — спросил он акулу, затаившуюся у самой поверхности. Та ничего не ответила. Лишь блеснули ртутью ледяные, не умеющие выражать чувств глаза. Глупый вопрос. Она-то всегда готова…

Существо возникло перед ним внезапно, так быстро, словно не выскочило из-за трубы, а было вклеено невидимым монтажером в кинопленку. Вот перед Гензелем никого нет, и вот уже стоит оно — сутулое, обросшее грязно-серой шерстью, со свисающими до пола руками, увенчанными когтями, тяжелыми и кривыми, как лезвия плуга. Лицо — странная пародия на человеческое, с искаженными и пугающими чертами. Челюсть необычно широка и тяжела, а нос, напротив, вдавлен в лицо, почти плоский. Больше сходства с обезьяной, чем с человеком. И сходству этому не мешает даже нелепая, почти человеческая борода, торчащая пучком жесткого серого волоса.

Цверг. Вечно голодная тварь.

Кровожадный подземный карлик.

Он бросился на Гензеля молча, без рыка и возгласа. Десятилетия охоты в подземельях, где эхо может превратить в громкий отзвук даже шелест песка под ногами, научили его убивать тихо. От Гензеля его отделяло лишь три или четыре шага. И цверг не намеревался терять времени.

Он метнулся вперед — одним мягким движением, по-крысиному, и тоже совершенно беззвучно, растекся по воздуху серой молнией. Это у него тоже вышло очень ловко. Никаких высоких прыжков, никаких лишних движений. Мгновенно, пока противник не успел отреагировать, ударить всем весом его в живот, перевернуть и немедля полоснуть когтями по незащищенной плоти, вскрывая ее крест-накрест, выпуская наружу сладкий и горячий человеческий сок…

Гензель увидел глаза цверга и на краткий миг, измерить который не способен даже самый точный королевский хронометр, вгляделся в них. Глаза были золотистыми, почти огненными, и в них не было ничего человеческого. Животная ярость, упоение боем и предвкушение крови. Это существо желало разорвать Гензеля на дюжину кусков, чтобы потом, урча от наслаждения, пожирать их, перемалывая кости огромными желтоватыми зубами. Не человек — лишь жалкая, уродливая и голодная его копия.