Читаем Гении и прохиндеи полностью

Церемония началась, естественно, речами, по выражению того же Г.Бондаренко, "двух знаковых русских писателей". Знаковый писатель А.С. говорил длинно и возвышенно. Он, разумеется, очень хвалил знакового писателя В.Р. Но как-то очень странно. С одной стороны, назвал его прозорливцем. Прекрасно! Но, с другой, заявил: "Он не ищет слов, не подбирает их, - он льется с ними в одном потоке. "Красиво, но сомнительно. Как это "не ищет слов"? Пушкин, о чем буквально вопиют его черновики, искал. Толстой, по несколько раз переписывая романы и повести, искал. Блок искал. Маяковский божился, что изводил "единого слова ради тысячи тонн словесной руды"... Да ведь и сам оратор даже в этой речи буквально землю роет в поисках нужного словца, другое дело -всегда ли удачно. Например: "перепущен /!/ срок отъезда"... "война явно при конце/!/"..."каждение /от слова "кадило", видите ли/ советскому режиму"... "повествование просочено/!/ сибирской натурой", то есть природой... "писатель натурально сжит/!/ с природой", то есть натурально "сжит" с натурой "... "писатель передаёт природу нутряно"...Даже о трагическом говорит так, что невольно становится смешно: "догружается неизбежность раскрыва беременности"... "Настёна утопляется /!/ в Ангаре"... Я не стану это обстоятельно комментировать, /о языке живого классика у нас еще будет речь/, а замечу только, что в том же номере "Дня" Виктор Топоров пишет: "Сатира Ильфа и Петрова, как прежде, бьет не в бровь, а в глаз. "Инда взопрели озимые". Да разве всё ,что я привел, не того же пошиба?.. Так вот, все писатели, включая оратора, ищут нужные слова, и только один-единственный Распутин не ищет их, а как только возьмет перо в руки, так оно и скачет само по бумаге:

трр...трр...трр...Полно, Александр Исаич, напраслину-то на человека возводить, изображая его литературным выродном.

Но еще удивительнее то , как он нахваливает повесть " Живи и помни": "Валентин Распутин заметно выделился в 1974 году внезапностью темы дезертирством - до того запрещенной и замолченной, и внезапностью трактовки её. "Всё тут - привычное для велосипедиста самоуверенное кручение колес. Никто тему дезертирства и предательства не запрещал, и вовсе не была она "замолчена". Еще в 1941-42 годах печатались в многомиллионной "Правде", в "Красной звезде", в других газетах и передовались по радио произведения, в которых были и предатели и дезертиры,- таков, например, сильный рассказ Александра Довженко "Отступник". В те же годы написана и шла во многих театрах страны пьеса Леонида Леонова "Нашествие", в которой выведена целая галерея образов предателей: городской голова Фаюнин, его прихвостень Кокорышкина, фашистский холуй Мосальский, начальник полиции Федотов...Где ж тут запрет да умолчания? А чуть ли не за пятнадцать лет до Распутина повесть, которая так и называлась - "Дезертир", опубликовал у себя на родине, а потом в Москве замечательный писатель участник Отечественной войны Юрий Гончаров, живущий в Воронеже. Еще раньше появилась повесть Чингиза Айтматова "Лицом к лицу" - тоже о дезертирстве. И вот при всем этом, не моргнув глазом, публично врет благим матом : " Запретили!Замолчали! Зарезали!" И так всегда и во всем...

А в чем же "внезапность трактовки"? А вот слушайте: "В Советском

Союзе в воину дезертиров были тысячи и даже десятки тысяч, о чем , наша история сумела смолчать..." Во-первых, откуда знать велосипедисту Анике о "десятках тысяч", если в истории Великой Отечественной войны он так безграмотен, что даже, как увидим дальше, не знает, где он сам-то воевал. Во-вторых, а с какой стати аж сама История должна заниматься хотя бы и "десятками тысяч" шкурников и трусов, оказавшихся в многомиллионной армии? У Истории есть дела поважней. И потом, уж чья бы корова мычала: сам-то он любуется предателем Власовым, нахваливает мастерство фашистских летчиков, афиширует бесстрашие и ловкость румынских диверсантов, а о героизме защитников Брестской крепости и Одессы, Москвы и Ленинграда, Севастополя и Сталинграда, о мужестве всей Красной Армии не только "сумел смолчать", но и все это оболгал, уверяя, например, что в 41-м году мы бежали в панике по 120 километров в день, - да что ж тогда помешало немцам через две недели быть в Москве? И ведь сам Гитлер признавал уже в конце войны, что ни в одной капании немецкая армия не одолевала в день больше 50 километров, и притом - лишь короткое время.