Читаем Генерал в Белом доме полностью

Чем ближе был день встречи в Женеве, тем все более обнадеживающе звучали слова президента о том, что он готов сделать все для успешного решения задач, которые будут обсуждаться на высшем уровне. Выступая в Белом доме перед группой иностранных студентов, президент заявил, что едет в Женеву преисполненный надежды «привести мир ближе к миру» и сделать возможным для людей повсюду жить «более спокойно». В словах президента звучала уверенность, что Женевское совещание должно внести серьезный вклад в укрепление дела мира. «Люди не хотят конфликтов, – сказал Эйзенхауэр. – Только лишь ошибающиеся лидеры проявляют слишком большую воинственность и считают, что народы действительно хотят воевать»[684].

Выступление президента прозвучало как оптимистическая заявка на поиск разумных альтернатив на встрече в верхах, с которой народы всего мира связывали свои самые большие надежды.

16 июля 1955 г. хозяин Белого дома вылетел в Женеву. Его сопровождала Мэми, которая, по свидетельству президента, готовилась в этот вояж, как хороший солдат к бою. Трудности перелета были компенсированы уже в аэропорту встречей, организованной в Женеве. «Я был поражен, – вспоминал Айк, – размерами и энтузиазмом толпы, которая собралась в аэропорту и на улицах вдоль пути нашего следования к отведенной нам резиденции»[685].

Весь мир с напряженным вниманием следил за началом работы совещания. По единодушному мнению огромной армии журналистов, освещавших работу Женевской встречи, президент потерпел моральное поражение еще до ее официального начала. Советская делегация в первый день работы совещания прибыла во Дворец наций в открытой автомашине. Это резко контрастировало с церемонией прибытия американской делегации, когда Эйзенхауэр подъехал к величественному зданию Дворца в пуленепробиваемом лимузине в сопровождении полицейского эскорта на мотоциклах, окруженный многочисленными охранниками[686]. Его появление перед журналистами в бронированном лимузине произвело тем более отрицательное впечатление, что на совещании он говорил об открытом американском обществе и настаивал на необходимости «открыть» советское общество путем осуществления его плана «открытого неба». С «открытым небом» Эйзенхауэру не повезло с самого начала. Суть плана сводилась к тому, что и США и Советский Союз открывают свое воздушное пространство для свободной аэрофотосъемки. Президент США предложил, чтобы «каждая сторона дала другой подробную схему своих военных объектов, всех без исключения», после чего необходимо «создать внутри наших стран условия для производства аэрофотосъемок другой стороной». Американцы предоставят советским специалистам аэродромы и все, что необходимо для аэрофотосъемок, которые можно будет вести в любое время и в любом месте, где они пожелают. Аналогичные условия должны быть созданы для американцев на территории СССР.

Как только Эйзенхауэр закончил изложение плана «открытое небо», раздался страшный удар грома, в зале погас свет, принесли свечи. Докладчик, рассмеявшись, прокомментировал случившееся: «Конечно, я надеялся на резонанс, но не на такой громкий». Французы и англичане полностью поддержали план «открытое небо». Председатель Совета Министров СССР Н. А. Булганин сказал, что это предложение, по-видимому, заслуживает серьезного внимания и советская делегация сразу же займется его изучением. Однако Н. С. Хрущев дезавуировал это заявление, сказав Эйзенхауэру после окончания заседания: «Я не согласен с Председателем». Хрущев посчитал, что план президента США – открытый шпионский заговор против Советского Союза. «Хрущев умертвил ее (программу «открытое небо». – Р. И.) через несколько минут после рождения»[687].

Руководителю американской делегации выпала честь начать совещание. Эйзенхауэр говорил горячо, вдохновенно. Особенно теплые, дружественные слова он посвятил своему товарищу по оружию в годы войны, члену советской делегации Маршалу Жукову. Журналисты подсчитали, что о Жукове президент говорил 17 минут[688].

С. Амброуз пишет, что Эйзенхауэр «всегда чувствовал какую-то особую связь с Жуковым, который впал в такую немилость у Сталина, что Эйзенхауэр некоторое время даже думал: его нет в живых». Он очень хотел вновь увидеть Жукова, понять, можно ли восстановить прежнее рабочее партнерство, которое установилось в их отношениях еще в Германии после войны, и выяснить, «стал ли министр обороны Жуков подлинным лидером в послесталинском правительстве, или он всего лишь украшение витрины».