Читаем Генерал в Белом доме полностью

Дуайт Эйзенхауэр и его сын Джон в своих мемуарах уделяют большое внимание встрече с Жуковым в Женеве. Президент писал, что во время приема, устроенного на его вилле в Женеве, он и Джон получили возможность побеседовать с Жуковым. Переводчиком последнего был О. Трояновский, переводчиком Эйзенхауэра – посол США в Москве Ч. Болен. Президент отмечал в мемуарах, что в ходе беседы «со всей очевидностью стало ясно – Жуков стал совсем не таким, каким он был в 1945 г. Во время наших контактов в военное время он был независим, самоуверен, в рамках коммунистической доктрины, но он всегда был искренне рад пойти на контакты со мной по любому оперативному вопросу и сотрудничать, чтобы добиться разумного решения. Он принимал решения». Эйзенхауэр писал, что однажды Жуков даже выпроводил своего политического советника А. Вышинского, заявив, что ему надо конфиденциально поговорить с Эйзенхауэром. «По целому ряду признаков, – писал президент, – было очевидно, что Жуков, судя по тому, как он держался, был исключительно важным человеком в советском руководстве, возможно, вторым по значимости после самого Сталина»[689]. И Дуайт и Джон Эйзенхауэры отмечали, что в Женеве «Жуков показался им лишь оболочкой прежнего себя, человеком сломленным, почти жалким… говорил он тихо, монотонно, повторяя аргументы, которые огласил на конференции председатель советской делегации… он излагал все это, как затверженный урок. Жуков был каким-то приторможенным, не улыбался и не шутил». Джон делал вывод: «Я и отец пришли к заключению, что Жуков вошел в правящую группу только как ширма»[690].

Прямо противоположную точку зрения высказывал А. А. Громыко, который был в Женеве членом советской делегации.

А. А, Громыко вспоминал: «Жуков по поручению нашей делегации в Женеве нанес визит Эйзенхауэру. Когда он докладывал об итогах этого визита, то оказалось, что в беседе с ним Эйзенхауэр как бы ушел в себя и ограничился малозначительными формальными высказываниями. Его как будто подменили. Из общительного, улыбчивого человека он превратился, по словам Жукова, в манекен без эмоций. Я видел, что Жукова все это смутило»[691].

Известный советский дипломат О. А. Трояновский, участник встречи в Женеве, вспоминал: «На меня Георгий Константинович произвел сильное впечатление и как человек, и как политический деятель. Он держался с достоинством, принимал активное участие в беседах и протокольных мероприятиях. И в то же время деликатно уступал пальму первенства Хрущеву и Булганину. В его поведении совсем не чувствовалось крутости нрава, о котором часто упоминается в воспоминаниях времен войны. Видимо, он мог адаптироваться к любой обстановке»[692].

Касаясь беседы Эйзенхауэра с Жуковым, которую переводил О. А. Трояновский, последний писал: «Если верить секретарше президента Энн Уитман, то он сказал после беседы: «Это не тот человек, которого я знал, его хорошо натренировали для этого выступления». Впрочем, и Жуков, когда мы ехали с ним из американской резиденции, высказался примерно в том же духе: «Да, президент Эйзенхауэр уже не тот, каким был генерал Эйзенхауэр»[693].

У. Спар и Н. Яковлев в своей книге о Г. К. Жукове пишут, что на конференции в Женеве Жуков «не был «безжизненным», служившие с Маршалом в то время единодушно отмечали – он был полон энергии, неутомим. Другое дело, каким он представал перед западными деятелями, все домогавшимися выяснить, как министр обороны смотрел на те или иные проблемы международной жизни»[694].

Поведение Эйзенхауэра свидетельствовало о том, что «холодная война» резко негативно воздействовала и на личные отношения даже самых высокопоставленных руководителей.

«К удивлению многих присутствовавших на совещании, за исключением Энтони Идена (он был заранее информирован о плане «открытого неба») и нескольких высокопоставленных советников, Айк заявил, что Соединенные Штаты готовы пойти на обмен с СССР военной документацией». Он сказал, что выступает с этими предложениями, чтобы «доказать американскую искренность в вопросах разоружения. Мир был парализован опасностью внезапного атомного удара. Полный обмен военной информацией ослабил бы этот страх»[695].

Эйзенхауэр пошел еще дальше. Он предложил построить советские аэродромы в США и американские в СССР. С этих аэродромов под контролем соответствующей стороны регулярно производились бы облеты военных объектов в СССР и США. Цель предложения была та же – предупредить опасность внезапного удара.

Очевидно, в предложении Эйзенхауэра было определенное рациональное зерно. Но мощные пропагандистские машины по обе стороны Атлантики целеустремленно работали над созданием «образа врага», шпиономания имела грандиозные масштабы. И эти предложения президента не получили поддержки в СССР. К слову сказать, они не вызвали энтузиазма и в самих Соединенных Штатах.