Полководцу небезызвестны такие сомнения. Они одолевают его далее накануне решающего сражения. Это подает голос противник, проникший в его душу и апеллирующий к ней. Полководец проиграет битву, если не задавит в себе голос врага. Вы, господа, призваны ощущать себя полководцами — каждый на своем месте. И вы достойны этой поставленной перед вами задачи.

Апиарий[47]

Патрон в сопровождении Луция покинул аудиторию. Прощание было сдержанным; очевидно, направление, по которому развивался новый курс, привело Патрона в дурное расположение духа. Однако, несомненно, слова его произвели на молодых людей сильное впечатление.

Луций размышлял над этим, направляясь к стойлам, чтобы посмотреть, позаботился ли Костар о лошадях. Он был недоволен собой, он чувствовал, что исполнил неблагодарную роль посредника. Горный советник, лиценциат, Патрон — все они знают, чего хотят, и каждый из них придерживается своего курса. Им незнакомо его состояние, когда в душе сходятся противоречивые импульсы и переплетаются воедино, сопротивляясь друг другу. Ему не хватало решительности, с которой встают на ту или другую сторону и которая так важна в жизни. Это неизбежно накладывало отпечаток и на выполнение им возложенных на него задач. Возможно, он переоценивал влияние духовных начал на развитие мира. Это придавало его натуре мечтательность, вызывавшую беспокойство еще у родителей. Воспитание Нигромонтана тоже сделало свое дело, оно нацеливало его на императивность формул, на магию темных сил, с помощью которых можно господствовать над миром. Однако возникшие в последнее время сомнения отпугивали его от этого пути, на который ступили, как видел Луций, самые одаренные его сторонники Раймунд, Фортунио, Горный советник и, возможно, самые утонченные натуры из числа мавретанцев. В их мире царили тишина, бесстрастие и уединение. Здесь не было места ни случайному, ни эмоциональным порывам души.

Отпустив Костара на оставшуюся часть дня, Луций отправился на вершину горы. От южной кромки Больших Песков вверх вела каменистая тропа. И хотя начало подъема было скрыто кустарником, Луций сразу нашел его — он не раз ходил этим путем. Узкая тропинка вилась промеж выступающих пластов мраморизованного известняка, образовавшего местами уступы в скале — словно наверх шла лестница, окаймленная по бокам мощными зарослями дрока. В самых узких местах прохода ветви кустов сплетались над головой в цветущие золотистые арки. Мелькали кусты белой и желтой акации. Здесь в горах цветение было еще в полном разгаре.

По мере подъема голых пород оставалось все меньше и меньше; камень проглядывал сквозь островки мха и плауна. Массивные глыбы выглядели так, словно их подточила вода, они стали рыхлыми, и в них зияли пустоты. Все щели заполнились землей и заросли цветами: крокусами, сольданеллой, анемонами и зубчатыми колокольчиками горечавки, промеж них серебрилась светлым бархатом травка. В некоторых местах скала сплошь поросла высокогорной растительностью; цветы устилали ее пестрым ковром, свисая вниз синими и красными подушками. На чистом прозрачном воздухе краски были резко разграничены, как на палитре, не смешивались и не создавали полутонов. Свободнее дышала грудь, и острее виделись цвета во всем их обилии и красочности.

От горных лугов исходила одухотворенность, они не были созданы для грубого практического использования, а как бы предназначались лишь для сбора пыльцы и сладкого нектара. Здесь порхали огромные бабочки, любительницы горных вершин; они медленно и плавно летали над цветами нивяника, опускались на мягкие травы и, распластав крылья, медленно и с наслаждением кружились на одном месте по серебристо-зеленому бархату.

Тихое мерное гудение заполняло все воздушное пространство, усиливаясь по мере приближения к вершине, где находилась горная пасека патера Феликса. Пчелиное царство благоухало цветами. Трудолюбивые пчелы усердно жужжали, перелетая с цветка на цветок, издали это походило на живой ковер, накрывший землю. Они копошились, образуя живые гроздья на свисающих плетях цветущих камнеломок, живучек, цимбалярий; пьяные от сладкого сока, возвращались они домой, опудренные цветочной пыльцой. Работа и наслаждение — здесь, казалось, они глубоко слились воедино на празднике цветочных свадеб, где пчелам отводилась роль вестников любви.

Вот наконец показался и апиарий — кладовая меда, куда стекался нектар, итог бесчисленных леток. Ульи занимали всю наружную стену скита одного из самых высокогорных жилищ отшельников, возникших в период расцвета монашества. Теперь скиты опустели, стояли заброшенными, за исключением тех, где жили монахи, посвятившие себя служению некрополю. Здесь, на вершине, давным-давно поселился патер Феликс, занимавшийся пчеловодством. Мед с этих лугов славился во всей округе.