Читаем Гелиополь полностью

При оценке сложившейся ситуации он исходит из следующих соображений: тропа такой ширины, что по ней может пройти вьючное животное. Из этого следует, что человек в состоянии осторожно повернуться кругом. Опираясь на эту мысль, он начинает переговоры, в которые вступает с Трифоном. Он спрашивает его о стоимости мулов и о той сумме прибыли, которую тот надеется выручить за свой товар. Цена высока, однако она составляет лишь часть того золота, которое Абд-аль-Салам везет с собой. Абд-аль-Салам покупает мулов Трифона и весь груз и клянется ему, что возместит всю сумму, перейдя на другую сторону. Потом он отдает приказ завязать животным глаза и столкнуть их в пропасть. Маневр проходит успешно. Трифон и его люди могут теперь повернуться на тропе и двинуться в обратную сторону, туда, откуда они начали свой путь. Таким образом, путь для каравана Абд-аль-Салама свободен. Они благополучно перебираются на другую сторону, пройдя по дороге смерти. Ступив на твердую землю, Абд-аль-Салам выплачивает Трифону свой долг. И добавляет еще сверх того вознаграждение для него. И распоряжается поставить на этом месте в знак благодарности за спасение от неминуемой смерти обелиск, который одновременно явится предостережением для всех на будущее.

При произошедшей встрече Абд-аль-Салам осознавал свое тактическое превосходство. Он знал также, что нельзя доводить противную сторону до отчаяния. В таких ситуациях и слабый может быть страшен. Абд-аль-Салам обладал внутренним духовным миром, благодаря чему сумел преодолеть ограниченность внешнего. Однако истинными движущими пружинами его действий были не осторожность и не великодушие — он чувствовал свою ответственность за другую, противную сторону. Это верный признак превосходства, отличающий тех людей, которые опираются на высшие моральные принципы.

Абд-аль-Салам решился на жертву — но не как купец, спасающий свой товар, а как князь, который, возвысившись над частным интересом, думает о спасении всего живого. Так как встреча происходит в рамках ограниченного пространства, она не может окончиться без потерь. И тогда люди выкупают себе свободу, принеся животных в жертву».

* * *

После обсуждения работы Винтерфельда лиценциат объявил занятие оконченным, собрал все листочки и поклонился Патрону. Тот поблагодарил его и сказал:

— Я тоже хотел бы высказаться на предложенную тему, господин лиценциат.

Потом он повернулся к Луцию:

— Однако я попрошу сначала командора как лицо, ответственное за курс, подвести итоги обсуждения.

От Луция не ускользнуло, что Патрон слушал лиценциата с возрастающим неудовольствием. Особенно его раздражали похвалы в адрес юного Винтерфельда, который совсем недавно получил предупреждение в связи с проявленным неповиновением. Луций предвидел, что ему придется высказать свою точку зрения, и поэтому начал сразу говорить о деле, как то любил Патрон.

— Господин Проконсул, — начал он, обращаясь к слушателям Военной школы, — ввел этот курс, присовокупив его к программе старшего класса пока как пробный, в опытном порядке. Речь идет о смелом эксперименте, в котором нашло свое выражение проявленное к вашему пониманию доверие. Вы не должны выйти из школы с убеждением, что задачи, которые будут ставиться перед вами, так уж легко разрешимы, как это может казаться. Князь хочет, чтобы вы не только участвовали в деле, но и несли за него ответственность. Он хочет, чтобы вы прежде всего прочувствовали те два момента напряженности, которые несет с собой наша профессия.

Во-первых, это существующая вилка между свободой и повиновением и возникающая с ней напряженность как раз в тех случаях, когда установленный порядок рушится. Вы знаете, что в любой армии беспрекословное повиновение является неукоснительным правилом. Воинская служба строится на том. Однако всегда было ограничение, когда приказы, затрагивавшие честь, рассматривались как необязательные. Такое положение не зафиксировано ни в одном уставе, поскольку считается неписаным правилом. В добрые времена как военачальники, так и находящиеся в их подчинении воины прекрасно знают, что задевает честь, и поэтому столкновения на этой почве происходят крайне редко. И когда повиновение естественно, оно видимо, а свобода невидима, однако является неотъемлемой частью воинской службы.

Развитие и совершенствование техники подменило эту негласную взаимосвязь, как и многие другие, в значительной степени автоматизмом уставных отношений. Приказ и исполнение приказа вступили в фазу формальных взаимоотношений, стали технической категорией и должны следовать одно за другим, как причина и следствие в едином механизме. При таком подходе военное искусство старого стиля рассматривается как романтика, даже внушает опасение. По этой причине уже разделались с Гаагскими конвенциями, а потом и конференцию в Миннесоте объявили утопической. На ней военные боссы великих держав назвали преступными все средства, разрушительная сила которых направлена против мирного населения. Это решение всегда будет причисляться к самым славным солдатским деяниям, хотя история и пренебрегла им.