Читаем Ганнибал полностью

В трудные моменты своей истории, когда городу грозила серьезная опасность, а консулы по той или иной причине не могли исполнять своих обязанностей, Рим несколько раз прибегал к чрезвычайной форме управления, ограниченной по сроку действия, но облеченной всей полнотой гражданской и особенно военной власти. Такой формой была диктатура. В данной конкретной ситуации главная трудность заключалась в том, что обычно диктатора назначал один из консулов, но Фламиний, как мы знаем, погиб в июне 217 года, а Сервилий не имел возможности связаться с Римом. Поэтому выбор диктатора пришлось предоставить центуриатным комициям, то есть — беспрецедентный случай! — народу. И народ выбрал Кв. Фабия Максима Веррукоза. Выходец из древней патрицианской фамилии, он дважды — в 233 и 228 годах — занимал должность консула, в 230 году — цензора, а прозвище Максим, ставшее именем, унаследовал, хоть это и не нравилось Полибию (III, 87, 6), от одного из своих предков, Фабия Руллиана, который заслужил его в годы войны против самнитов. Как помнит читатель, Фабий принадлежал к числу сенаторов, до самого объявления войны выступавших за переговоры с Карфагеном. Однако если с кем и намеревался договариваться этот осторожный и мудрый человек, то уж, конечно, не с Баркидами, а с их противниками в карфагенском сенате. Ганнибала же он всегда воспринимал как ярого врага, ни о каких «договоренностях» с которым не могло идти и речи. Согласно обычаю, диктатор сам выбирал своего заместителя, исполнявшего при нем обязанности «начальника штаба» или, как его называли в Риме, «начальника конницы». Однако обычай и на сей раз оказался нарушен, потому что начальника конницы одновременно с диктатором избрал на своих комициях народ. Им стал консул 221 года М. Минуций Руф, отличившийся в Иллирии. В сенате Фабий и Минуций принадлежали к разным группировкам, которые можно, не греша против истины, назвать враждебными, поэтому, каким бы удачным компромиссом ни казалось одновременное назначение двух этих людей, оно несло в себе семена будущих раздоров.

Прежде всего диктатор решил заняться укреплением религиозного духа своих граждан. Открывая первое же заседание сената, Фабий не преминул напомнить присутствующим, что Фламиния погубила не столько неосторожность, сколько пренебрежительное равнодушие к предзнаменованиям. Действительно, покойный консул не раз и не два демонстрировал опасное вольнодумство. Почему накануне Тразименского сражения он отмахнулся от примет, которые с легкостью мог расшифровать любой порядочный римлянин, узрев в них перст судьбы? Когда ему доложили, что никак не удается вырвать из земли древко знамени, он приказал… выкопать его лопатой! А тот случай, когда под ним споткнулся конь, сбросив седока на землю? Он и на это не обратил внимания! Поэтому, делал вывод Фабий, пора срочно мириться с богами. Консультация с Сивиллиными книгами подсказала: надо возобновить обет богу Марсу и построить новый храм в честь Венеры Эрицинской. Так и поступили, причем храм диктатор освятил лично, подчеркнув высокое значение этого действа. Рим как бы призывал себе в покровительницы богиню города Эрика, чье святилище римская армия доблестно защищала во время Сицилийской войны. Наконец, верховный понтифик Л. Корнелий Лентул принес от имени народа обет, именуемый Ver sacrum — «весной священной», полный текст которого сохранил для нас Тит Ливий (XXII, 10, 2–6). Смысл этого оригинального изобретения древнеримской религии заключался в следующем. Если просьба, обращенная к богам — в данном случае спасение Рима и победа над Карфагеном, — сбудется в определенный срок, то в благодарность в жертву богам надлежит принести всех первенцев, которые родятся ближайшей весной [65]. Очевидно, в древнейшие времена под категорию жертвенных подпадали не только молодые домашние животные, но и человеческие младенцы. Любопытна, хоть и не бесспорна параллель, которая напрашивается в этой связи с жертвоприношениями молк, совершавшимися в Карфагене в тофетах и столь ужасавшими греков и римлян (S. Lancel, 1992, р. 275) [66]. Впрочем, к тому времени, о котором мы рассказываем, в Риме уже довольно давно привыкли ограничиваться тем, что по обету «весны священной» в жертву богам приносили ягнят и козлят, поросят и телят, родившихся в промежутке между мартовскими и майскими календами. Что же касается человеческих жертвоприношений, то их сущность весьма изобретательно эволюционировала в направлении, совпадавшем с интересами колониальной экспансии: так, одновременно с закланием жертвенных животных проходили проводы молодого поколения, отправлявшегося, порой под охраной тотемического животного, на заселение новых земель (J. Heurgon, 1957).