Читаем Гайдзин полностью

– А… а недомогание? Как долго оно продлится?

Андре чувствовал глубокую усталость, неловкость, а теперь еще и страшно злился оттого, что позволил втянуть себя в эту историю, какие бы многочисленные и устойчивые преимущества она ни сулила в будущем.

– Она сказала мне, это зависит от девушки, ее возраста и того, делалось ли это раньше. Если нет, все должно пройти легко.

– Но сколько дней я не смогу вставать с постели?

– Mon Dieu! Она не говорила, а я не спрашивал. Я не спрашивал. Если вас интересуют детали, напишите мне список вопросов, и я постараюсь принести вам ответы. А теперь, если позволите… – Он поднялся.

Она тут же дала своим глазам наполниться слезами.

– О Андре, благодарю вас, мне так жаль, вы так добры, что помогаете мне, и мне очень жаль, что я вас расстроила. – Она всхлипнула и с удовольствием увидела, что он в тот же миг растаял.

– Не плачьте, Анжелика, вы меня не расстроили, это не ваша вина, просто… Примите мои извинения, все это должно быть так ужасно для вас, но, пожалуйста, не тревожьтесь, я принесу лекарство, когда настанет срок, и помогу всем, что в моих силах. Напишите ваши вопросы, и через несколько дней я дам вам на них ответы. Простите, я… я неважно себя чувствую в последнее время…

Она с притворным состраданием принялась успокаивать его, а когда он ушел, взвесила все, что узнала от него, глядя на Хай-стрит через засиженные мухами занавеси, но не видя ничего.

«Тридцать дней? Ладно. Я спокойно смогу прожить этот срок, ничего еще не будет заметно, – думала она вновь и вновь, стараясь вселить в себя уверенность. – Еще двадцать два дня значения не имеют».

Чтобы удостовериться еще раз, она достала свой дневник и начала считать. Потом пересчитала снова и остановилась на том же дне. «Седьмое ноября. Пятница. День святого Теодора. Кто он? Я буду зажигать ему свечи каждое воскресенье. Не стоит помечать этот день в дневнике, – подумала она, зябко поежившись. И все-таки поставила маленький крестик в углу страницы. – Как быть с исповедью?

Бог понимает. Он понимает все.

Я могу подождать, но что, если…

Что, если лекарство не поможет, или Андре заболеет, пропадет, или его убьют, или мама-сан предаст меня, или произойдет еще что-нибудь, ведь препятствий тысячи?»

Эти мысли глодали ей сердце. Они убивали в ней решимость. Настоящие слезы увлажнили ее щеки.

Тут в ее сознании всплыло нечто, что несколько недель тому назад говорил Андре Понсен. Она улыбнулась, и все тревоги разом оставили ее.

Филип Тайрер своим самым красивым почерком заканчивал переписывать черновой вариант ответа сэра Уильяма родзю. В отличие от всех предыдущих посланий сэр Уильям на этот раз посылал оригинал на английском языке с копией на голландском, которую должен был подготовить Иоганн:

– Все, Иоганн, готово. – Он закончил написание буквы «Б» в словах «Сэр Уильям Айлсбери, К. О. Б.»[22] затейливым росчерком.

– Scheiss in mein Hut! – Лицо Иоганна расплылось в улыбке. – В жизни не видел такого почерка. Неудивительно, что сэр Уильям хочет, чтобы вы переписывали все его донесения в Лондон.

– Сигата га най! – механически произнес Тайрер. – Это не важно.

– А вы действительно работаете над ним, над японским-то, а?

– Да, работаю, и между нами, только ради бога не говорите Вилли, мне это ужасно нравится. Что вы думаете о его замысле?

Иоганн вздохнул:

– С этими джапо думать без толку. Ежели хотите знать мое мнение, так у него, по-моему, от всех этих японских околичностей в голове повреждение сделалось.

Послание гласило:

Его превосходительству Нори Андзё, главе родзю. Я получил Ваше послание от вчерашнего дня и довожу до Вашего сведения, что оно отвергается полностью. Если Вы не выплатите оговоренную часть компенсации за убийство двоих британских солдат в срок, означенная сумма будет учетверяться за каждый просроченный день.