Читаем Фонтан переполняется полностью

– Но тебе заплатят очень мало, – сказала мама.

– Разве мы настолько богаты, чтобы отказываться от возможности заработать хоть сколько-то? – ожесточенно спросила Корделия. Она рассуждала настолько по-взрослому, что мы уставились на нее во все глаза. Именно ожесточенность и практичность мешают взрослым добиться чего-либо в жизни. – Мама, – продолжила она чуть мягче, с отчаянием в голосе, – что с нами будет? У нас совсем нет денег. Мы знаем это, мы знаем, что нам нечем заплатить за газ и за школу, и, даже если на сей раз вы сможете выкрутиться, придет время, когда вам это не удастся. – От страха ее треугольное лицо стало бледно-голубым. – Разве не понятно, что однажды папа проиграет на бирже все и нам будет некуда пойти, нечего есть?

Мама попыталась встать, но снова упала в кресло. Ее глаза бессмысленно уставились в пространство, рот приоткрылся. Мы с Мэри подошли поближе, чтобы защитить ее от Корделии. Мы были возмущены до глубины души. Разумеется, между собой мы обсуждали дела наших родителей; дети вправе задаваться вопросом, что с ними станет. Но говорить о таких вещах при них было все равно что войти в ванную комнату, когда кто-то из них принимает ванну. Наши злые взгляды не остановили Корделию, и она продолжила:

– В любом случае дело не только в аренде и плате за школу. У нас ужасная одежда, мои ботинки сносились, их вообще нельзя носить, они дешевые и грубые. Мы так плохо одеты, что в школе над нами смеются. Мэри и Роуз этого не замечают, о нас некому беспокоиться, кроме меня.

– Мы замечаем, но нам все равно, – сказала я.

Корделия раздраженно отмахнулась. Ее лицо становилось все бледнее. Я подумала, что она вот-вот лишится чувств, как случалось с некоторыми девочками во время школьной молитвы, и почувствовала презрение. В нашей семье в обморок не падали.

– У нас ничего-ничего нет, – заговорила она, – а теперь, когда у меня появился шанс хоть что-то заработать, ты не даешь мне им воспользоваться, потому что любишь остальных больше, чем меня. Я хочу зарабатывать и откладывать деньги, чтобы потом, когда получу стипендию в Королевской академии музыки или в Гилдхолле[35], мне было на что жить… – Вряд ли она слышала, как вскрикнула мама, она прервалась только потому, что у нее перехватило дыхание от жажды славы. – …потом я еще заработаю и уеду учиться в Прагу, а потом по-настоящему разбогатею и, если к тому времени остальные еще не слишком вырастут, смогу им помочь. Если им не помогу я, то кто? – воскликнула она. – Мэри и Роуз, – добавила она после паузы, грустно глядя на нас, – должны чем-то зарабатывать на жизнь, например преподавать или устроиться на почту, я оплачу их учебу, да и Ричард Куин, для него непременно нужно что-то придумать. – Она широким трагическим жестом указала на братика, сидящего на полу возле своего подноса. – Ему еще тяжелее, ведь он мальчик. Он должен пойти в хорошую школу, он ужасно избалован, он должен попасть в приличное место, иначе вырастет и станет еще хуже, чем папа, – сказала она, глядя на него и скривив губы от беспокойства и отвращения.

Ричард Куин грохнул ложкой по тарелке и радостно прокричал фразу, которую мама часто произносила в разгар спора:

– Смени тему. Смени тему. Глупая Корделия, смени тему.

– Видишь, как он со мной разговаривает, – с жаром произнесла Корделия, – а ведь я старше. – Вдруг она, снова сорвавшись на крик, завопила: – Ах, мама, нас так дурно воспитывают!

Мама пошевелила губами, но мы не услышали ни слова.

– Мама, я не хочу показаться грубой, – сказала Корделия, внезапно понизив голос до шепота. – Это не твоя вина, а папина, – мамины губы снова беззвучно шевельнулись, – но нас очень дурно воспитывают. В школе все считают Мэри и Роуз чудачками. – Она вздрогнула.

– Смени тему, смени тему, – настойчиво советовал Ричард Куин с пола.

– Мы так мало похожи на других людей, – лихорадочно продолжала она, – мы должны стать как все, а ты не позволяешь мне хоть чем-нибудь помочь; если бы у нас была нормальная одежда, и то стало бы легче. Даже небольшие деньги могли бы очень помочь. О, позволь мне заработать сколько получится, – всхлипнула она, – я так несчастна, я единственная, кто может что-то сделать для нас.