Читаем Фонтан переполняется полностью

Нас раздражало, что, вернувшись из таких путешествий, Корделия не спускалась с нами на кухню, чтобы подробно рассказать обо всем Кейт, а со всех ног бросалась в комнату и хваталась за скрипку, чтобы успеть как можно больше поупражняться перед ужином. С каждым днем она занималась все дольше и действительно превзошла наши ожидания, отточив свою технику, хотя от этого ее музыкальная бездарность проявлялась лишь с еще более безжалостной очевидностью. Может показаться, что наша семья тогда, да и я несколькими десятилетиями позже, поднимала слишком много шума из-за того, что у маленькой девочки плохо получалось играть на скрипке. Но Корделия обладала энергичной натурой, и любой камень, брошенный ею в воду, поднимал такие громадные волны, что нас окатывало с головы до пят. Без сомнений, на ее страсть к скрипке влияли и иные силы. Одна из них проявилась в тот вечер, когда ее безразличие к Розамунде превратилось в неприязнь, которую она с тех пор так и не преодолела. Мистер Лэнгем, делец из Сити, участвовавший с папой в сорвавшейся сделке в Манчестере, то бедняк, то богач, был человеком непримечательной внешности, сухопарым, бойким и щегольски одетым – таких в литературе того времени называли сердцеедами. Мы догадывались, что мама недолюбливает его за то, что он внушал папе, будто тому когда-нибудь удастся заработать на бирже, а еще за его страсть к вульгарным удовольствиям; иногда он брал папу с собой к дамам, которые жили в плавучих домах на реке близ Мейденхеда и проводили вечера, играя на банджо, в то время как их гости-мужчины курили огромные сигары и пили шампанское. В тот вечер мистер Лэнгем должен был заглянуть к нам на партию в шахматы и так поздно телеграфировал, что у него не получается прийти, что папа к тому времени успел расставить фигуры на доске. Мне пришло в голову, что папе, возможно, захочется поиграть с Розамундой, даже если она не так хороша в этом, как взрослые, и я привела ее к нему в кабинет. Папа сидел, ссутулившись, на лице его под высокими скулами появились синие впадины, он положил подбородок на сцепленные ладони, маленькие, изящные и покрытые никотиновыми пятнами. Не размыкая губ, он монотонно напевал мелодию «Зеленого плаща». Он приветствовал Розамунду с необыкновенной сердечностью, и у них завязался тихий разговор, почти такой же бессодержательный и дружелюбный, как воркование голубей. Наконец она протянула руку в сторону доски. «Я иг-г-г-граю в ш-шахматы», – заикаясь, проговорила она, и папа ласково ответил: «Правда? Никому из моих детей не хватает мозгов для этого. Садись же и составь мне компанию».

Мне показалось глупым, что Розамунда, судя по всему, не боялась играть с папой. На ее лице застыло мечтательное выражение, и она даже не пыталась взять себя в руки и сосредоточиться. Она передвигала фигуры очень медленно, и ее белые руки идеальной формы казались при этом огромными и неуклюжими. Я испугалась, что папа рассердится, и испытала отчаяние, когда он резко вскрикнул, но он произнес:

– Розамунда знает толк в шахматах.

– Хорошая игра, – сказала она со слабой улыбкой.

Они продолжили, и спустя некоторое время папа проговорил:

– А знаешь, мне очень непросто держать оборону.

Я следила за игрой, хотя с трудом понимала, что происходит. Но я видела, как папе раз за разом почти удавалось взять над ней верх, но она всегда ускользала от него, используя свою сдержанную, обескураживающую силу.

Наконец они закончили, и папа воскликнул:

– Да, ты очень умная девочка, умнее моих дочерей.

Казалось, Розамунда не видит ничего вокруг.

– Нет. Это все, что я умею, – ответила она.

– Ты умеешь очень много, – сказал папа. – Ты научилась играть в самую сложную игру на свете, а значит, сможешь делать и множество других вещей.

В этот момент вошли мама и Корделия со скрипкой в руках, чтобы пригласить нас на ужин, и папа сообщил им:

– Розамунда только что заставила меня попотеть. Она и впрямь очень хорошо играет в шахматы, лучше большинства взрослых.

Корделия подняла скрипку и прижала ее к груди, словно талисман, способный спасти ее от смертельной опасности. Она выглядела потрясенной и опустошенной. Я поняла, что она стремилась освоить скрипку, так как мама и мы с Мэри играли на фортепиано, и теперь она будет еще больше стараться, потому что Розамунда, как оказалось, сильна в шахматах. К несчастью, мама от неожиданности воскликнула:

– О нет, Корделия!

Вскоре после этого мама рассказала, что получила письмо от мисс Бивор, в котором та просила разрешения нанести нам визит, и пригласила ее завтра на чай.

– Вы с Мэри должны вести себя очень хорошо, – добавила она, – вероятно, эта бедная женщина считает нас дикарями после того, что произошло в Рождество, я не имела ни малейшего понятия, кто она такая. Вы должны покинуть комнату, как только я разрешу вам пойти поиграть. Она захочет поговорить о Корделии.

– Зачем ты позволяешь ей говорить с тобой о Корделии? – спросила я. – О Корделии нечего сказать, кроме того, что она не умеет и никогда не научится играть на скрипке. Почему ты так балуешь ее?