Читаем Фонтан переполняется полностью

Розамунда стала часто приезжать к нам по выходным и на каникулах. Она знала про наши музыкальные уроки и не обижалась на то, что мы продолжали упражняться в обычные часы, словно ее нет. Иногда она оставалась в комнате, окруженная призрачными собачками, и они с Ричардом Куином тихо, так что мы даже не замечали их присутствия, играли в странные неизвестные нам игры с кружочками и квадратиками из цветной бумаги или придумывали новые сюжеты с солдатиками и фигурками, которые вырезал для нас папа; иногда они выходили в сад, и видеть их там вдвоем было настолько прекрасно, что эта картина помнится мне оторванной от действительности, как если бы я смотрела на гобелен: стены исчезали, деревья таяли, и пейзаж становился таким же нереальным, как тогда, когда я – возможно, во сне – в первую нашу ночь в этом доме вошла в конюшню вслед за мамой. Вскоре Розамунда знала наших воображаемых собачек так же хорошо, как мы. Она согласилась, что они весьма вредные и настолько избалованные, зазнавшиеся и чопорные, что их непременно должны звать Понто, Фидо и Трей, и привезла нам книгу с портретом ее воображаемого зайца, нарисованного Дюрером. Заяц сидел с кротким видом, аккуратно сложив лапы перед собой и принимая свою участь; но его длинные уши, мягкие, как бархатные ленты, стояли до странности прямо, и его глаза и нервно топорщившиеся усы давали понять, что он все равно не смирился и по-прежнему боится. Тем не менее густой взъерошенный мех на груди, спине и задних лапах свидетельствовал о том, что он настоящий щеголь, по-женски пугливый, поэтому мы перестали за него беспокоиться. Он боялся не за свою жизнь, а за чистоту и сохранность своей прелестной шерстки. Мы собирались вокруг него на лужайке и точно знали, как если бы действительно его видели, что он доволен нашим вниманием, его глазки сияют, словно теплый хрусталь, а рыжевато-коричневый мех отливает радужным глянцем, обычно мы по-доброму над ним потешались.

– Он хочет путешествовать, – говорила Розамунда.

– Но ему было бы слишком страшно ездить в пассажирском вагоне одному, – отзывалась я.

– Да, – соглашалась Мэри, – он бы надел в дорогу свой самый нарядный костюм, чтобы покрасоваться перед другими, но в вагоне испугался бы пассажиров и спрятался бы под сиденьем и так и сидел бы там в ужасе, ничего бы не увидел, так что с тем же успехом мог бы остаться дома.

– Но ведь в поездах и правда убивают людей, как того бедолагу в туннеле, – вступалась я за кролика.

– Да, но его бы никто не убил, он боялся бы зря, – отвечала Розамунда. Она не хотела его задеть и точно знала, что он не обижается на наши шутки.

Вместе мы встретили еще множество воображаемых животных, а вернее, выяснили, что многие настоящие животные – одновременно и воображаемые. Однажды мы дошли до Ричмонд-парка и обнаружили целую кроличью империю со странными политическими проблемами и маленькое аристократическое сообщество оленей, которые оказались ужасными снобами. Папа услышал, как мы их обсуждаем, и объяснил, что олени постарше, очевидно, пытаются сохранить габсбургскую систему правления, в то время как молодежь хочет внедрить более простую – германскую или английскую. Мы сразу поняли, что так оно и есть. Мама несколько раз водила нас в ботанические сады Кью, которые были далеко, и мы бы уставали, если бы она с неистощимой изобретательностью не находила для нас маршруты, пролегавшие через мрачные, но интересные места. Проехав минут десять в поезде, мы сходили в одном из пригородных районов, где толпились хмурые общественные учреждения, рядом с которыми так и не появилось ни одного жилого дома. Мы шли по тополиной аллее, и справа от нас тянулась равнина с жесткой травой, усеянная зданиями из красного кирпича. Другие люди принимали их за инфекционную больницу, работный дом и канализационную ферму, но мы-то знали, что это гробницы великанов, которые пали в бою, когда их войска были разгромлены, и остались лежать здесь. Длинные многоэтажные крылья работного дома возвышались над самыми высокими великанами, что распростерлись на земле, а пузатые домики и башни инфекционной больницы прикрыли низкорослых и коренастых, которые остались стоять, пронзенные ангельскими копьями, потому что были поперек себя шире. Больше всего нас интересовало, открыты или закрыты их глаза за кирпичными стенами и действительно ли силы света одержали победу, как им мнилось. «Чайльд-Роланд дошел до Темной Башни»[30], – говорила мама, ведя нас по гравийной дорожке под тополями. Слева возвышался холм, усыпанный тем, что взрослые могли принять за могилы растущего кладбища. Однако мы знали, что на самом деле в округе поселился молодой доктор, который получил ученую степень в Багдадском университете, недавно основанном Харуном ар-Рашидом[31], и теперь никто не умирал, поэтому надгробия во дворах каменотесов взбунтовались, укрылись в холмах и стали вести партизанскую войну, которую мы по-детски называли войной страшилищ.