Читаем Финский дом полностью

Как все-таки это странно: огромная страна живет себе обычной мирной жизнью, люди нервничают в пробках в больших городах, доят коров и копаются на огородах в полупустых деревнях, смотрят на пролетающие поезда в пристанционных поселках, торгуют, пишут диссертации, добывают нефть, ловят рыбу и скучают в офисах, ходят в кино, в гости, жарят на даче шашлыки, вечерами смотрят сериалы, пьют водку ругаются и любят друг друга, а тут – война. Застыло в самом зените сухое чеченское солнце, ползет над холмами жидкий черный дым от нефтяной вышки, редкие порывы ветра скрипят жестью разбитой крыши развалин придорожного дома, время сгущается и оглушает напряженной тишиной ожидания. Ничего не случается, но может. Может. Может случиться. Конечно, и в каком-нибудь Козельске люди умирают. В том числе и неестественной, преждевременной смертью. И все же это какая-то другая смерть…

Русик ничего странного в этой войне не видел. Ну, еще одно проявление человеческой сущности («сучности», как он говорил). Человеку одинаково естественно любить ближнего своего и ненавидеть. Жизнь такова, какова она есть. И все! Русику даже нравилась война, тут всё на виду – и трусость, и храбрость, и ум, и хитрость, и подлость, и широта души… Уж лучше, чем в колхозе корячиться на разваливающемся тракторе за гроши или быть бесправной шестеркой с незаконной «пушкой» у какого крутого держателя кучки ларьков в Урюпинске. Если ты человек – в армии не пропадешь. А что дальше? А что об этом думать? Что будет, то и будет…

В тот день маршрут дался как-то особенно тяжко. Виной ли тому был уже несколько дней сухой тяжестью наливающийся зной или сразу несколько взрывов, прогремевших в последние дни, – не ведомо, но когда отряд подтянулся к ВОПу, все тут же молча расселись кто где – вдоль бруствера, на скамейке у землянки, на броне БТРа. Солдатик выволок из землянки бачок с прохладным компотом, и все принялись жадно пить. Пили до тех пор, пока в животах не забулькало. Ясно было, что все это через полчаса на обратном пути выйдет обильным потом, но все равно пили. И Макс не стал делать замечания.

ВОП – взводный опорный пункт, небольшая «земляная» крепость на склоне горы у шоссе. На шоссе милицейский блокпост, а бойцы опорного пункта прикрывают его. Здесь все утоплено в землю: ходы сообщения, палатки, блиндажи, станковый гранатомет и даже баня, и столовая, и «качалка» с самодельными штангами и гантелями. Бойцам здесь жить, конечно, тревожнее, с одной стороны, но с другой – проще, все свои, всё своё, подальше от придирчивого начальства.

Степан забрался в тенек блиндажа, присел на патронный ящик у амбразуры. Отсюда хорошо просматривался и Грозный, и пригород, и степные склоны предгорий с чадящими черным дымом нефтяными вышками, и пустые пыльные проселки, бессмысленной паутиной опутавшие окрестности.

– Стреляют редко, боятся. Блокпост иногда ночью обстреливают. Весной одного убили. Но, в общем, не так, как раньше… – Совсем молоденький солдат-срочник со снайперской винтовкой в руках, словно на занятиях, старательно отвечал на вопросы корреспондента, не забывая оглядывать окрестности.

Уже когда отряд уходил с ВОПа, один из солдатиков окликнул Русика:

– Русик, забрал бы ты от нас Борьку, лает всю ночь, и так на нервах, так еще и не выспаться! Да и крыс еще дохлых везде напихает… Забери его в Грозный, там, может, к кому прибьется.

– А зачем заводили, если не нужен? О чем думали, разве не знаете, что мы в ответе за тех, кого приручили, бездари окопные?

– Да кто ж его заводил, он сам из поселка прибег, там жителей никого не осталось, вот он и приблудился к нам. Надоел хуже редьки, мы прогоняем, а он не идет…

– Так он у вас чеченский засланец? Шпионит тут?

– Ну, вроде того…

Русик присел на корточки, позвал «Борька, Борька».

Пес в надежде на нежданный кусок, виляя хвостом, подбежал. Русик приобнял его за шею, плавно вынул откуда-то нож, сделал резкое движение и, быстро поднявшись, отшагнул, а Борька с бьющей из горла струей крови повалился в пыль, захрипел, заскреб лапами. Кровь впиталась в пыль и моментально почернела.

Все молчали. Когда пес вытянулся и затих, Русик поднял с бруствера какую-то ветошку и вытер нож.