– Слабым и безоружным, – добавил Сили, – не способным оказать сопротивление одному кораблю Бриту Лучше бы он объединился с Руниги и построил крепости, а Эспиноса дал бы им лишние пушки для защиты от португальцев. Теперь же огромный остров стал беззащитным.

– Разве можно всем объединиться? – не поверил раджа.

– Если вы не сделаете этого, капитан-генерал посадит на островах своих людей, будет править, как ему вздумается. Он заключил союз с малолетним сыном Абулеиса, запугал раджей Тернате. Завтра Бриту вмешается в управление Тидором.

– Он обещал не трогать меня, – заволновался раджа. – Пусть занимается делами других властителей.

– Он передумает, сделает Гумара хозяином острова. Кому вы пожалуетесь на него, у кого попросите помощь?

Альмансор задумался.

– У вас много врагов, каждый ругает вас перед Бригу. – продолжил Сипи.

– Я не позволю португальцам вмешиваться в мои дела! – воскликнул царек.

– И окажитесь в одиночестве перед эскадрой.

– Мне не нужна помощь врагов! – упорствовал раджа.

– Тогда сражайтесь со всеми или отсиживайтесь в крепости, пока кто-нибудь по наущению португальца не раздавит вас, как шелковичного червя.

Он с негодованием посмотрел на хозяина, не способного забыть распри с соседями и защитить остров. Ему захотелось выйти наружу к закатному солнцу, пройтись по городу, где над испанской факторией красовался новый невыгоревший флаг, где фактор Руй Гагуо вел бойкую торговлю товарами мирного назначения, умело и быстро разоружал армию властителя.

«Может, перейти на сторону Гумара, ладившего с португальцами и достаточно умного, чтобы избежать войны с соседями и новыми союзниками?» – подумал он.

Жуткая кровь на Бакьяне стояла перед глазами Сили.

<p>Глава XXXIII</p><p>Последние слова</p>

Гонсало Эспиноса и единственный оставшийся в живых штурман Леон Панкальдо не знали своих точных координат, вряд ли полагали, будто, отдавшись на волю ветра и волн, достигнут берегов Сипанго. Дорога в Японию казалась им далекой, а в испанские колонии в Новом Свете – близкой. Шла изнурительная борьба за жизнь, сражение с океаном.

Хотя червей в покойнике не обнаружили, люди считали корабль проклятым Господом, породившим дьявольских тварей. Не проходило дня, чтобы за борт не сбрасывали очередную жертву. Голод и цинга убивали моряков. На палубе и в трюме лежали полуживые гниющие тела. Запах смерти смешался с гвоздикой.

У 43 градуса каравелла попала в шторм. После Хальмахеры «Тринидад» столкнулся с сильными встречными ветрами, не предвещавшими ничего хорошего. Более месяца моряки смотрели на горизонт с низкими серыми тучами в ожидании бури или проблесков солнца. Хмурая погода держалась изо дня в день, соответствовала охватившим моряков чувствам страха и отчаяния.

Накапливаемая неделями энергия вырвалась наружу, обрушилась на корабли. Все вокруг почернело и загудело. Поднялись огромные волны. Ураган опустошил палубу, смел за борт и переломал все, что было возможно. Паруса лопнули, как мыльные пузыри. Мачты с треском полетели в воду. Палубные надстройки на носу и корме развалились. Уцелела только треснувшая в двух местах грот-мачта. От чрезмерного крена горохом посыпались за борт пушки, дрова, корзины с грузом, навигационные приборы из ящика на деке. У людей не было сил бороться со стихией, пытаться укрепить мачту, поставить штормовой клочок паруса и пойти по ветру, чтобы предохранить от развала корпус судна, принимавший удары волн. Отмучившись, истомившись телом и духом, половина команды в саванах и без них ушла на дно.

Двенадцать дней свирепствовал шторм, таскал из стороны в сторону плавучий гроб, не позволял выбраться из трюма, выкинуть смердящие трупы. Двенадцать дней ужаса, когда каждую минуту волна грозила перевернуть каравеллу, захлестнуть, переломить на гребне пополам. Двенадцать дней болтанки и страха. Или страха уже не было, лишь тупое равнодушие с ожиданием неминуемой смерти?