Читаем Феномен зяблика полностью

– Убийцу я видел, – старик задумался. – Или в 64-м или 65-м. Он уже тоже умер. А на Западе до сих пор существует общественная организация, объявившая себя правопреемницей 4 Интернационала. Идеи Троцкого пережили всех, и в историческом плане он оказался прав. Он утверждал, что Советский Союз – это не социалистическое государство, фактически власть принадлежит не рабочим и крестьянам, а партийной бюрократической верхушке, которая сама захочет условий при которых можно копить богатство, иметь недвижимость и передавать его по наследству. Так оно и случилось. Именно сами партийные боссы развалили СССР, а не какая-то оппозиция или воля народа. Потом объявили коммунизм злом.

– Сходится, – задумчиво сказал Саша, – сорок плюс 20 получается 60, плюс несколько лет на адаптацию. В историческом плане ты действительно мог его встретить в Москве в 65-м. Ты может и с самим Троцким пересекался? Сколько тебе тогда было?

– Неужели ты решил, что я все это выдумал? – с обидой спросил Октябринович. – Когда Троцкого убили, мне было восемь лет. Я, к сожалению, с ним никак не мог повстречаться. Ну, разве родиться в Мексике.

– Меня, что в этой истории коробит, – сказал Саша. – Вот представь, Андрей, сидишь ты за своим рабочим столом, перебираешь бумажки, развиваешь, так сказать, марксистско-ленинскую идеологию. А за соседним столом сидит твой коллега и тоже делает вид, что работает. И все вроде бы хорошо, но ты-то знаешь, что когда-то этот «молодец» втерся в доверие к старику, подкрался к нему сзади и всадил в голову топор. Конечно, ты догадываешься, что вряд ли это грозит тебе, и все-таки время от времени невольно ощупываешь сзади свой последний череп.

– Видимо так люди чувствуют себя в тюрьме, когда сидят в одной камере с людоедом, и догадываются, кто он такой, – согласился я.

– А теперь, я задам вам каверзный вопрос, – вмешался Аркадий Октябринович. – Представьте, что таким, скажем прямо подлым образом, он убил бы не Троцкого, а Гитлера. Избавил мир от всеми признанного злодея. Как бы изменилось ваше к нему отношение?

– Нн-да? – только и смог вымолвить Саша.

– И мне нечего добавить, – поддакнул я задумчиво.

– Вот видите, – сказал Октябринович. А если это подать другими словами – рискуя жизнью, перехитрив охрану, ворвался в помещение и при первой возможности воткнул ножницы в шею нацистского злодея. Герой? Наше отношение зависит от того на чьей мы стороне, и меняется, когда мы переходим на другую сторону.

– Ну да, – подтвердил Саша, – при определенных условиях мы можем все оправдать. Андрей, давай лучше про волков.

– Про каких волков? – не понял я и вернул свой взгляд на излучину реки. Там разворачивался Стокгольмский синдром – козлы скакали вокруг волков. И даже мама-коза строила им глазки. А потом появилась золотая молодежь. Я с трудом вспомнил их имена: На-Фиг, По-Фиг и Нас-Рать. Как раз эта Рать и спасла остальных ленивых хрюнделей от поедания, построив крепкий дом. Глядя, как свиньи издеваются над Волком – они дули ему в уши, пытались завязать хвост узлом и даже пукнуть в хищную пасть – я вспомнил, что хотел рассказать о волках.

***

Так вот. Наш охранник жил в районе засыпушек. Его засыпушки в свое время не расселили, потому что они находились в другом районе города. Лет прошло много – я отслужил в армии, окончил университет, несколько лет попреподавал в школе и уже ступил на стезю оплачиваемых профессий. И у моего знакомого был почти нормальный дом с палисадником и огородом. Но все равно засыпушки – это разновидность трущоб, а там контингент соответствующий: пьяницы, алкоголики, безработные, воры, нарколыги, наркологи и жулики. Чуть стемнело – из дома страшно выйти. Собака там вообще не вариант.

Мужика регулярно обворовывали. И тогда друг-охотник подарил ему волчонка вместо собаки. Соседи, которые сразу не поняли разницы, ощутили ее на собственной шкуре. Но охранник не любил об этом распространяться. Зато он охотно рассказывал, что волк обучается не хуже собаки и все понимает. А еще он любил рассказывать, как он ездит в деревню. Он на «Москвиче» с обычной скоростью 60-70 километров в час, а волк спокойно трусит по обочине. И даже язык, как собака, не высовывает. Но был один интересный нюанс в этой дрессировке. Волчонка он держал два, максимум 4 года. В волке, по его словам, просыпался волк, и он зарубал его топором. Я поинтересовался, как он это определяет. Он сказал, что по глазам сразу видно. Когда «волком смотрит» – не ошибешься.