Нет. Показалось. Выждал еще с минуту, заставил себя не оборачиваться. Гробовая тишина.

Выдвинул стул, сел и сделал несколько глубоких вдохов. Надо успокоиться и подумать. Взгляд упал на мойку – там стояла бутылка с моющим средством. С розовой этикеткой. Гейл всегда покупала именно такое – этот знакомый запах он почувствовал, как только открыл входную дверь.

Посмотрел на настенные часы, стилизованные под старинные вокзальные, – почти двенадцать. Если ехать сейчас, угодишь как раз на время ланча.

Ветер, очевидно, усилился – крона яблони закачалась, и скрывавшееся за ней солнце ударило прямо в глаза.

Сорок минут езды… значит, полчаса у него в запасе.

Роберт встал, открыл холодильник, достал сыр, пакетики с пастрами и пармской ветчиной и два ломтя нарезанного дрожжевого хлеба. Намазал горчицей, положил пастрами, ветчину, ломоть сыра, накрыл вторым. Подумал, вернулся к холодильнику и вынул из овощного ящика помидор.

Откусил и зажмурился от удовольствия. В этой тюремной больнице почти не бывает свежих овощей. А прошутто чудесный, прямо из Италии, Гейл всегда покупала эту удивительную, с драгоценным глянцем вяленую ветчину в одной и той же итальянской лавочке.

Роберт поел, отнес тарелку в раковину. Надо бы что-то написать. Выглядит глуповато и театрально, но почему-то ему казалось, что так будет правильно.

Нашел лист бумаги и поставил дату.

В последнее время я жил в маскарадном костюме собственного тела. Мне кажется, мое сознание принадлежит кому-то еще.

Написал еще несколько строк, аккуратно сложил бумагу и положил на стол, рядом с утренней газетой и очками для чтения, – возможно, Гейл успела прочитать утренние новости. Зажмурился, пробормотал “да, да” и встряхнул головой.

Пора. В прихожей снял с крючка ключ, вышел и запер за собой дверь. Сел в машину, переложил пистолет в перчаточный ящик и завел мотор.

Уже сворачивая на перекрестке, заметил в зеркале голубую мигалку. Полицейская машина остановилась возле их крыльца. Он прибавил скорость и включил радио. После прогноза погоды зазвучала музыка. Роберт мгновенно узнал любимое ми-бемоль мажорное трио Шуберта, снял правую руку с руля, начал дирижировать и понемногу успокоился.

Вспомнил про “меркурий”, который он отвез в летний дом. Там он и останется доживать свой век.

Что он сделал? Что это – эгоизм? Но есть же границы… Человек подставляет другую щеку и превращается в раба. Кто это сказал? Томас Пейн? Прости врага своего… Не так-то легко вообразить себе такую святость за пределами обложки Евангелия. Не бывает абстрактной любви, любят всегда за что-то.

Надо было ехать через тоннель Масс-Пайк, подумал он с раздражением. При таком движении можно и не успеть.

Вспомнил про полицейских. Наверняка приехали к нему, на то есть все основания. А вот вламываться в запертый дом у них ни права, ни основания нет.

Пока нет.

* * *

Беньямину приходилось все время щуриться – не так-то просто разобрать мелкий, витиеватый, даже затейливый почерк Роберта Маклеллана в старом, переплетенном в красную кожу блокноте. Наверняка прислала жена. Роберт вообще получал посылки чаще других. Шоколад, носки. Свежие газеты. Но он не особенно радовался, относился к этим посылочкам равнодушно.

Когда меня не станет, кто будет рядом? Совершенно одна. Ей будет незачем жить. Беньямин вспомнил не только сказанное, но и тоскливую интонацию, с которой Роберт это произнес.

В последнее время Роберт пребывал в мрачном настроении. А теперь бесследно исчез.

На некоторых страницах почерк совершенно неразборчив. Здесь обитают львы. Странная запись. Какие львы?

Дальше множество цитат, выписанных откуда-то – что-то из книг, но большинство, похоже, из головы, после того разговора Беньямин не сомневался в незаурядной памяти пациента. Этот старик помнил все, что когда-то прочитал, потом все забыл, а потом опять вспомнил… Такое полное, даже избыточное возвращение памяти само по себе загадочно. Пару недель назад Беньямин наткнулся на одну из множества статей, посвященных некоему “Пациенту Г. М.”, Генри Молисону, – один из самых известных случаев расстройства памяти. Больной страдал эпилепсией, и в пятидесятые годы была сделана попытка вылечить болезнь хирургически, путем удаления так называемого гиппокампуса – части мозга, по форме напоминающей морского конька. В то время роль гиппокампуса была неизвестна, эта часть мозга считалась рудиментарной и не несущей никаких функций. Эпилептические припадки и в самом деле прекратились, но больной после операции потерял способность что-то запоминать. При этом он в мельчайших деталях мог восстановить события своей жизни до операции, но после вмешательства – как отрезало. Не мог вспомнить ничего из случившегося полчаса назад.