Двенадцатидюймовые береговые орудия густо клали снаряды вокруг германо-турецкого корабля. Маневрируя, «Гебен» поспешно обстрелял форты, суда в порту, угольные склады, госпитали, Корабельную слободку, железнодорожное полотно и, получив три попадания, ушел в море двадцатиузловым ходом.

Адмирал Эбергард, командующий Черноморским флотом, не решился преследовать врага силами эскадры. Адмирал слишком хорошо помнил о Порт-Артуре, и, прежде чем выйти из бухты на перехват «Гебену», он предпринял траление фарватера. В погоню за «Гебеном» бросились три дозорных миноносца — «Лейтенант Пущин», «Живучий» и «Жаркий» — и отважно атаковали его в море.

«Гебен» отвечал не очень настойчиво. Сушон стремился поскорее отойти к Босфору. Он боялся встречи с главными силами Черноморского флота. Его отход походил на бегство. Кочегарам с такой быстротой пришлось подавать уголь из запасных ям, что один из них скончался от перенапряжения; его тело нашли в угольной яме на другой день.

В тот же предрассветный час, когда «Гебен» подкрался к Севастополю, минный крейсер «Берк» появился перед Новороссийском. Было еще совсем темно, дул норд-ост, и турецкая команда, не привыкшая к морю, страдала от морской болезни. Командир «Берка», немецкий офицер, приказал застопорить машины и ждать рассвета перед городом, о котором было известно, что он не имеет береговой артиллерии, а в порту его нет военных судов. Командир «Берка» приготовил начальнику порта письмо на английском языке, в котором извещал новороссийские власти, что если в течение двух часов они не сдадут город и казенное имущество, крейсер начнет обстрел. На шлюпке с двумя матросами и немецким унтер-офицером он отправил это письмо на берег.

Русские не ответили. В порту появились сухопутные войска, полевая артиллерия выехала на позиции. Русские начали готовиться к обороне.

К одиннадцати часам, закончив минирование Керченского пролива, к «Берку» присоединился «Бреслау». Оба крейсера открыли жестокий огонь по городу.

Когда они уходили, густой черный дым окутывал Новороссийск. Вдоль городских улиц бежали огненные потоки нефти из разбитых резервуаров. В порту горели склады и амбары с зерном. По горным тропам уходили жители с наспех собранными узлами.

Тем временем легкий крейсер «Гамидие» проделал такую же операцию в Феодосии. Он выпустил сто пятьдесят снарядов, разрушил портовые краны, вокзал, водонапорную башню и пристрелочную станцию, испытывающую торпеды для новых русских миноносцев.

Будущий калиф Турции принц Юсуф сказал корреспонденту «Нью-Йорк таймс»: «Этого никогда не будет». Узнав о случившемся, великий визирь в гневе снял с себя ответственность за действия флота. Турецкий посол в Петрограде спокойно завтракал в «Астории» в тот час, когда еще пылали пожары в русских черноморских портах. На турецких минах вблизи Такильского маяка подорвались пассажирские пароходы «Ялта» и «Казбек». Не подозревая, что обратно они смогут вернуться через четыре года, турецкие коммерсанты плыли из Константинополя в Одессу по делам на три-четыре дня. А военный и морской министры Турции уже радировали адмиралу Сушону поздравления.

Турция развязывала войну с Россией — тринадцатую войну с великим соседом на протяжении своей истории.

Русский посол Гирс потребовал паспорта и покинул Константинополь во главе своего посольства.

Все маяки на Черном море погасли в ту ночь.

ГЛАВА III

Утром после налета турецких миноносцев, в тот самый день, когда Федора Бухвостова отвозили в лазарет, на скамье Николаевского бульвара сидел немолодой человек в морском мундире с серебряными погонами штабс-капитана адмиралтейской службы.

Это был единственный человек на всем бульваре, сохранявший полнейшую невозмутимость. Он не искал извозчика, чтобы уехать в Воскресенск или в Балту, как делали многие состоятельные горожане, испуганные обстрелом (в городе носились слухи о предстоящей высадке неприятельского десанта), не метался по тротуарам, усыпанным битым стеклом.

Он сидел на скамье, и тяжелые, точно вырезанные из жести, ржавые листья каштанов с тихим шелестом опускались вокруг него. Далекий берег Дофиновки золотился морским песком на той стороне бухты и выглядел точно земля другого мира, на которой этой ночью ничего не произошло. В порту догорали нефтяные цистерны. Густой черный дым тянулся в сторону Пересыпи, где поднимались над морем темно-красные суровые заводские строения. Французский пароход «Португаль», поврежденный турецким снарядом, стоял у причала, беспомощно склонившись на борт. Беспокойные одесские зеваки шумели у бульварного парапета.

Человек во флотском мундире глядел на порт, залитый остывшими лучами осеннего солнца, на необычно пустынное море, изредка полуоборачивался и бросал взгляд через плечо на подъезд Лондонской гостиницы.

Полчаса назад он вошел в ее прохладный мраморный вестибюль и сказал сухопарому блестящему портье, похожему на премьер-министра:

— Я — Чупров Андрей Павлович. Меня здесь должны ожидать.