Читаем Фарт полностью

— Инженера Губе, конструктора подводных лодок, поддерживал морской министр Об. И все же Губе ничего не сумел сделать. Он был разорен, в конце концов, противниками подводного флота, доведен до нищеты, опозорен и убит. Да, да, его убили голод, тоска, разочарование… А тому, кто стал бы вас поддерживать, не мешало бы вспомнить судьбу Камилла Пелльтана, другого французского министра, и, кстати сказать, министра незаурядного. И что бы вы думали? Среди французских общественных деятелей не было человека, которого травили бы с такой яростью и настойчивостью, как его. Журналисты, промышленные воротилы, представители военно-морских кругов набросились на Пелльтана с невероятной злостью и не оставляли в покое, пока не истерли в порошок. Каких только гадостей не сочиняли про этого человека! Солидные, влиятельные газеты писали о том, что Камилл Пелльтан — самый грязный тип во Франции. Бульварные листки заполняли свои страницы карикатурами на Пелльтана. Говорили, что он пьяница и развратник, какого Париж не знал со времен Империи. Быть может, вы думаете, Пелльтан чем-нибудь действительно оскорбил общественное мнение? Или что он исповедовал какие-либо крайние взгляды? Вина Камилла Пелльтана заключалась в том, что он ополчился против увлечения строительством броненосного флота. Только и всего. Он покусился, таким образом, на дивиденды металлургических владык, и этого было достаточно. Камилл Пелльтан говорил: «Безумие расходовать народные деньги на создание дредноутов, которые может потопить суденышко, стоящее в десятки раз меньше. Праща Давида, — говорил он, — помните о ней! Маленький Давид победил пращой огромного Голиафа». Подводный флот находился тогда в младенческом состоянии, но Камилл Пелльтан верил в его будущность… И металлургические бароны, истинные владетели Франции, уничтожили Пелльтана, ибо он потрясал святое святых — барыши.

— Ваше сиятельство, к чему вы все это говорите? — спросил Чупров, вглядываясь в лицо князя Дыбина.

— К тому, что вас ждет участь Губе, а меня — Пелльтана.

Чупров выпрямился в кресле и проговорил взволнованно:

— Ваше сиятельство, но ведь он был прав! Сорок больших подводных лодок обеспечат безопасность государства лучше, чем равные им по стоимости два дредноута.

Князь усмехнулся.

— На сооружение «Севастополя» понадобилось около миллиона пудов металла. А сколько потянут ваши лодки?

— Да, но у нас нет таких всесильных металлургических владык, как во Франции. У нас иной принцип национальной политики.

— Вы думаете? А сколько угля, сколько смазочных масел, сколько боеприпасов, какое количество людей потребует один дредноут? На этом можно очень хорошо нажиться, уверяю вас. Быть может, в нашем государстве другой принцип национальной политики и нет столь могущественных промышленных баронов, но угольных магнатов, нефтяных диктаторов, наконец, властолюбивых адмиралов, которым льстит мощный линейный флот, вполне достаточно. О них что вы скажете? — Чупров не успел ответить. — А наш флот!.. — Старик воздел руки, призывая небо в свидетели. Видимо, давно накипело в нем раздражение и давно не приходилось откровенно высказывать свои взгляды. Он рад был случаю выговориться.

— В тысяча восемьсот девяносто девятом году Россия занимала третье место по тоннажу судов, а теперь — седьмое. Россия догнала Австрию! Послушайте, господин Чупров, вы служите в Адмиралтействе, — вы знаете, что творится в вашем уважаемом департаменте? Ведь там на ответственных постах сидят абсолютные болваны. Я знаю, один командир попросил разрешения проделать шпигаты в броневом борту своего корабля. Не разрешили. Тогда он показал фотографию однотипного корабля, это было иностранное судно, и на нем имелись такие отверстия. Почесали в затылках адмиралтейские мудрецы и соизволили согласиться. Где наши славные традиции, я вас спрашиваю? Где наша сплоченность? Дисциплина? Начальство? Власть над подчиненными? Их нет. Все забыто, растеряно, уничтожено. И в результате — бунты-с! Да, да, бунты, возмущения. Вспомните «Память Азова». Безобразие!

Он замолчал. Чупров несколько секунд смотрел на князя. Потом проговорил:

— Ваше сиятельство, кто же тогда патриот в своем отечестве?

Князь Дыбин озадаченно взглянул на него.

— Вы — патриот. Я, вероятно. Но в ваших руках нет силы. У меня? Не знаю. Сила у тех, кто правит.

— А не кажется ли вам, ваше сиятельство, что людей, которые устраивают бунты, как вы говорите, что их, пожалуй, также следует назвать патриотами? Ведь они бунтуют потому, что недовольны порядками в нашем отечестве.

Князь прислушался. Чупров замолчал, а князь все прислушивался, точно выжидал, что ответит голос, скрытый в его княжеской душе. Затем у его глаз собрались морщинки, и он сказал, смеясь:

— Черт побери, а, может быть, вы правы. Пожалуй, вы правы, черт побери…

Тогда Чупров решил задать вопрос, зачем князь его вызвал. Он хочет уверить его, что с созданием подводного заградителя ничего не выйдет?

— Ваше сиятельство, — начал он. — Значит, вы решили…

Князь прервал Чупрова.