Читаем Фарт полностью

— Нужно точно установить и дать ему жизни. Эта дорога нам нужна, — сказал Люсь сердито. — Все у нас приблизительно. «Где-то просматривает», «Очевидно, действует безеэр…» Точности не вижу. Артиллеристы вы или обозники? До сих пор не выяснили, кто засекает кочевую.

Он был очень сердит. Все усложнилось оттого, что он должен был уехать.

— Товарищ майор, завтра доложу точно, кто засекает кочевую. Даю слово, — сказал Моликов.

— Посмотрим, — сказал Люсь.

Они переждали, пока не прекратится обстрел, и пошли дальше.

Вот оно, место, где стояло когда-то богатое село Подъелки. Перекореженные посиневшие остовы кроватей, черепки горшков, колодезные ямы и эти страшные сизовато-черные прямоугольники пепелищ…

На одном пожарище они увидели старуху. Она собирала в кучку все, что сохранило вид вещи после огня: помятый умывальник, помятое ведро, синеватый обломок продольной пилы, колесо от телеги с полуопавшими спицами, две бутылки, чайник с надбитым носиком, — убогая, убогая нищета.

— Собираетесь переезжать? — спросил Люсь старуху.

— Куда переедешь-то? Шалашик хотим построить. Нам переезжать некуда. Тут, чай, своя земля, — ответила женщина.

— Отгоним немца подальше — отстроитесь, — сказал Шеффер.

— Мы-то отстроимся. Вот вы его гоните поскорей. Ох, ироды, никогда не забуду. Приходит один, такой беленький, щупленький, весь дамским платком обмотанный. «Мы вашу деревню фу! — говорит. — А то русский солдат греться в ней будет. Пусть русскому солдату будет «ой!» на морозе». Бутылку в солому — и поджег. Как все было в избе, так все и осталось. А хлеба были в прошлый год — жутко смотреть. Он возил, возил, половины не вывез…

Люсь стоял и слушал. Слушал его адъютант. Слушал Моликов. Иногда не так страшна звериная жестокость врага, как его методическое наглое самоуправство. Фашистские зверства — акт слабости, а не силы. И методическое надменное хозяйничанье — акт тупости, а не силы, но с тупостью трудно бороться. Тупость — как скала, загораживающая дорогу. Идея, логика, здравый смысл бессильны против каменной тупости. Тут нужен порох, динамит. Тут нужны стойкость и терпение.

А старуха продолжала:

— А чего они с народом поделали! И не расскажешь, товарищ командир. — Оглянувшись, она приблизилась к Люсю и зашептала: — Племянницу мою захватили. Она учительницей была в Урчееве. Слабенькая девушка, худенькая. Она в техникуме училась. Голой ее гнали семь километров по морозу, потом шомполами, шомполами, и в сарае на прошлогодней соломе четыре солдата и ихний офицер… Ее потом мы из петли сняли. Чуть жива была…

Старуха всхлипнула и вытерла глаза углом передника.

Они стояли и слушали старуху, и в это время из погребной ямы, открытой снегу и дождям, поднялась голова девушки. Косынка в синий горошек сбилась на ее лбу. Лицо девушки было измазано в саже и в земле.

— Здравствуйте, товарищ майор! — сказала она и выпрыгнула из ямы.

— Здравствуйте! — сказал Люсь. — Что-то не узнаю…

Он смотрел на девушку. Зеленая вязаная кофточка была так же испачкана в саже и в земле. Что-то знакомое показалось Люсю в ее лице, может быть, во взгляде. Но он не мог вспомнить, где ее встречал.

— Не узнаете? А помните, вы мне браунинг подарили?

И тут Люсь узнал девушку.

— А-а!.. — сказал он. — Это вы там скандалили, в Урчееве, прошлой осенью? Припоминаю, как же… Как вы здесь очутились?

— Длинная история, — ответила девушка.

Она улыбнулась. Улыбка получилась горькой и жалостной. Старуха стояла, подперев щеку ладонью, и мелкие слезы катились по ее пергаментным щекам.

Девушка сказала:

— А вы все воюете? А где теперь лейтенант Хахалин? Жив, здоров?

— Он теперь старший лейтенант. И до того он жив и здоров, что сегодня я собираюсь отправить его на гауптвахту.

— А у вас в полку есть гауптвахта?

— Найдется. Для него гауптвахта найдется. Ну, а вы-то как? Рассказывайте.

— Да что рассказывать! Была у немцев. Сбежала.

— Как же это вам удалось?

— Помогли добрые люди. Попались мы под Вертушинкой. Человек пятнадцать они уложили тут же, у нас на глазах. Меня и еще нескольких женщин забрали. Да что об этом говорить… Просилась в партизанский отряд, знала я там одних людей, — не взяли. Говорят: «Без оружия в отряд не берем». Но я знаю, это была одна отговорка. Я тогда была сама не своя, совсем сумасшедшая. Поэтому и не взяли. Помогли мне перебраться через фронт, пришла сюда; тут, в погребе у тетки, ваш браунинг был закопан. У немцев-то не пришлось воспользоваться. Вот теперь нашла.

Она вытащила из-за выреза кофты браунинг, который в далекую осеннюю ночь подарил ей майор Люсь.

— Что же вы собираетесь делать теперь с этим браунингом? — спросил Люсь.

— Да так, — сказала Лена Соколкова, — на всякий случай. Теперь я ученая, не буду далеко прятать.

Она улыбнулась, слегка запрокинув голову. На шее у нее был виден широкий бурый рубец. Кожа посредине его уже потемнела. Она улыбнулась жалостно, прикрыла лицо рукой и пошла прочь, не спросив даже, можно ли увидеться с Хахалиным.

— Что скажешь? — спросил Люсь своего адъютанта, когда они вышли из Мякишева.

Лейтенант Шеффер промолчал.