Читаем Фантастика 1990 полностью

Я находился в старом-престаром квадратном доме. Правда, внутренняя обстановка его была скорее древней, чем старой, поскольку состояла хотя и из современной, но сильно износившейся мебели. При входе виднелась противоположная ему стена коридора, на которой было что-то изображено. Справа тянулся небольшой коридор, отделенный от основной комнаты перегородкой. Между перегородками и стеной находилась собственно комната, которая была заставлена шкафами, сундуками, гардеробами и другими старинными предметами. Их старoсть, я бы сказал даже, древность, я чувствовал каким-то особым чувством, ибо на всем лежала печать очень далекого времени и патриархальности (быть может, XII и ранее веков).

Прихода своего в комнату не помню. Помню какую-то жизнь, потом суету и на всем печать этой патриархальности, которая стала вдруг сопровождаться ожиданием страшного пророчества. В один момент, когда отец ходил по комнате, я оказался в проеме стен, где увидел неизвестный портрет с изображением головы святого. Его взгляд был обращен в сторону комнаты.

Внезапно со страхом подумалось: “А что если сейчас в нем что-то изменится?” Мне предчувствовалось знамение (как бы исходившее от этого портрета), за которым должно произойти что-то страшное. И, как это часто бывает, от мысли вдруг действительно стало происходить.

Я увидел, что портрет уже не тот, что минуту раньше, лицо и вся голова святого теперь ярко светились - и золотом, и красным светом, хотя он оставался недвижим. Я почувствовал, что сейчас произойдет то страшное, чего я жду, и бросился в комнату, где находился отец. Мне.подумалось, что обычно в этот момент что-то проваливается вниз, в бездну, в ад. И в ту же секунду пол комнаты заколебался и пошел вниз. Я чувствовал быстроту падения, но глаз замечал некоторую его замедленность. Какой-то, почти раздетый сухой мужчина с поднятыми кверху руками спрыгнул на уходящий вниз пол со словами: “Ну вот, пришла и моя пора! Теперь мой черед. Всё!” Я не узнавал в нем отца, но я знал, что это он и только он, и потому закричал: “А как же я! Как же я буду жить один!” Голос мой, наверное, поколебал его решение (пол в эти секунды падал очень медленно), потому что был сильным, искренним, одиноким и совершенно безнадежным. Отец задержался и очутился рядом со мной.

10. 22 октября 1977

Что-то планетарно-катастрофическое происходило повсюду.

Масштаб происходящего, превосходя все когда-либо чувствованное мною своей полнотой, подавлял всеобщностью трагедии, подавлял все мысли вообще, оставляя в душе чистоту безнадежъя, чистоту абсолютного конца. Из неясных мне источников знания мне стало известно о близости неизбежной смерти. Везде всё рушилось, взрывалось, выходило из строя, погребало под обломками зданий тысячи людей - как будто это был последний день и уже не имело смысла спасать людей, бороться за часы своей жизни. Сейчас в это всё действительно вмещалось все, что только может вместить в себя это слово, включая земную жизнь, надежды в личном и человеческом. Но спокойствие сопровождало меня в этот гибельный день. Я видел своими глазами всю катастрофу, ощущал ее масштаб, вмещавший, видимо, уже всю землю.

Катастрофа застала меня дома. Там было еще несколько человек, но я не запомнил их лиц. Одна картина врезалась мне в память: рушившиеся здания и я, надевающий черный костюм и берущий зачем-то документы. Наверно, я простился с отцом, зная, что мы никогда больше не увидимся. Простились, кажется, незаметно, будто мы не родные: всеобщность разрушения делала чувства ненужными и оставляла на душе лишь пустоту. Спокойным я и вышел на улицу -навстречу всеобщему разрушению…

Куда-то летящий самолет: небольшой, но с длинными крыльями и немаленьким экипажем - помимo меня, летят четыре человека. Я - пассажир и с некоторым удивлением смотрю на те взлеты и посадки, которые совершает сидящий впереди меня летчик. Он спокоен - хотя я не представляю, как он будет взлетать на столь узкой улице, где полно проводов и высоких домов,- и это настраивает на спокойствие и меня.

Первый взлет был для.меня самым неожиданным: самолет после нескольких метров разбега пошел круто вверх (я с трудом успел уцепиться одной рукой за спинку сиденья летчика, второй - за скобу), буквально протиснулся между проводами и, лавируя крыльями, вытащил себя поверх крыш. Другой взлет я считал просто невозможным, но абсолютноое спокойствие пилота, его занятость посторонними мыслями мешали напряжению, охватывавшему меня из-за опасности, и я чувствовал в себе такую же хладнокровность и спокойствие, как в пилоте.

11. 16 мая 1978.

О взрыве нейтронной бомбы

Я нахожусь в комнате с Алешей, видимо, в квартире отца.