Читаем Фантастика 1990 полностью

Сновидение, думается, также не может и не должно претендовать (как и произведение искусства, ибо природа их, их источник представляются идентичными) на полное объяснение реальностью, потому что оно не сводимо в принципе к реальности. Хотя сновидение, как любое другое фантастическое явление, есть, видимо, следствие некоторой причины, оно тем не менее представляет собой явление, развивающееся самостоятельно и живущее по собственным законам. Одним из них является то, что сновидение несет в себе не только последствия неизвестной причины, но и нечто иное, что не может быть переведено на другой язык вообще. Ведь суть сновидения в самом сновидении, а не в “способе” получения его из действительности. Только анализируя содержание огромного множества сновидений (их сюжет, образность, философию), мы можем понять и смысл их в человеческой жизни.

То, что происходит в произведении искусства условно, в сновидении наполняется физическим смыслом происходящего, то есть не эффектом физического присутствия, а самим буквальным присутствием. Время и пространство - и это, пожалуй, - одно из поразительных свойств плоти сновидений, превращающих сон в настоящую- машину времени, всегда присущую человеку,- перестают существовать в том земном виде, в каком они обычно для нас являются. Значит, мир сновидений говорит о возможности другой “действительности” (или другого нашего состояния), которая-пусть вторична, пусть второстепенна, пусть зависима от нашего мира (хотя, может, в этом-то и весь вопрос, вся загадка), но она есть, и мы каким-то непостижимым образом нуждаемся в ней. Как в физическом мире существует многомерность и многомирность, так и в сознании нашем, возможно, повторяющем строй целой Вселенной, ее колоссальный масштаб и фантастическую сложность, есть это свойство перехода в разные состояния, как бы пульсация от простого к сложному, от реального к мистическому, от бытия к небытию.

1. 1962

Полузабытый, полуисчезнувший в прошлом сон. Я простерт на непонятном ложе. Неясно помещение, где я нахожусь, хотя отчетливо работают память и сознание. Последнее чувствуется как-то особенно четко, даже подчеркнуто четко. Все остальное состоит в том, что мое тело напоминает разлагающийся труп со смрадным запахом (которого до сих пор я слышать нигде не мог, но который, уверен, зловонит именно так) и всеми остальными “принадлежностями” мертвеца. Только одно продолжает оставаться как постоянная величина - мозг, работающий как часы. Я в полном сознании, но оно тяготится тем, что жить мне, видимо, осталось совсем недолго. (Как сумел я сохранить его до смерти чистым, не знаю, хотя мне и подсказывается мысль, что смерть моя может быть и ранняя).

Мною владеет одно ощущение - неуправляемого тела. Оно почти прах, а может, и совсем прах, только живое сознание не дает мне проникнуться полным реализмом мертвеца.

2. 1963

Около ворот старинного монастыря течет бесчисленная толпа простого люда. Поздний вечер, по глухой темени даже ночь раннего лета, но ни тепло, ни холод не заметны. Я нахожусь у самых ворот в толпе, движущейся одновременно в монастырь и из него. Я в темном современном костюме,.но никто не замечает меня, не обращает на мою другую чуждую всем одежду ни малейшего внимания, будто меня нет. Глаза и души идущих устремлены к предмету своей цели - монастырю. Я лишь угадываю его громадные размеры, потому что не вижу ничего, кроме занимающей меня толпы, распахнутой створки ворот, где крестящиеся целуют образ богоматери, и кусочков черного неба с монастырской стеной. Вокруг - неизвестно чем освещены - одни напряженные, сосредоточенные лица. Одетые в длинные пепельно-серые рубища, опоясанные веревкой, люди шумит шарканьем своих ног, говором, который я не пытаюсь услышать или падять, ибо чувствую живую плоть этой толпы в духовном озарении. Разглядывая людей, я замечаю, что тоже куда-то двигаюсь; а после этой мысли мое движение становится еще энергичнее, направленнее, хотя я по-прежнему не знаю, куда и зачем иду. Вместе с толпой я прошел одну маленькую улочку, затем другую, отделился от людей, направляясь туда, где никого не было, и наконец оказался в начале длинного тупика, расположенного между монастырской стеной и какими-то каменными строениями. Не понимая, что и куда меня влечет, но повинуясь велению, я уходил все дальше и дальше от улицы в глyбину пустынного тупика. Я дошел почти до конца его, как что-то заставило меня посмотреть налево - на крепостную стену. Когда я приблизился, то на уровне своих глаз увидел картину (или икону) с изображением распятого Иисуса. И вдруг крест вместе с ним сделался выпуклым, отошел от стены и живой Христос задвигался, зашевелился в муках, а с рук его закапала кровь… И в ту же секунду я подумал: “Наверно, когда-нибудь я приду к Христу…”

3. Ноябрь, 1967

Я нахожусь в подземном ходе, оканчивающемся тупиком.