Читаем Фантастика 1990 полностью

Этот стих он называл “приговором”, наступающим неизбежно, неумолимо,- уйти от него нельзя доводами рассудка, а надо принять и… что? - выстрадать?… И опять, в какой уже раз подумал: “Да, счастливы верующие крепко… находят исход томлению в пафосе покаяния… и не просто один на один с собой, а при уполномоченном для сего свидетел е… и, кажется, это верно… психологически…” Томительно признавая, что “смыть” нельзя, он закрыл книгу и вопреки советам невропатолога невольно стал развивать свой “свиток”… но тут же спохватился, что не заснет, и принялся механически считать. Перевалив за 500, испугался, принял еще снотворного и заставил себя думать о “легком и приятном”. Как же чудесно было, когда, гимназистом, простаивал, бывало, ночи у Большого театра, в морозы даже предвкушая, что вот достанет на галерку за 35 копеек, снова увидит “Фауста”, с Бутенко в роли Мефистофеля. Ну и басище был! И как же чудесно-просто давал “черта” без всяких выкрутней. И правильно: раз тот в такую “розовенькую” втюрился, к чему с ним тонкости! Именно такой “черт” и в немецкой легенде, и в наших сказках,- простой, без “демонического”. Вспомнил, как ярким морозным утром сторож вывешивал наконец долгожданную раму в проволочной сетке с заманчивой розовой афишей, на которой стояло чернейше крупно, радуя праздничным,

ФАУСТ Мефистофель - г. Бутенко “Бутенко поет! бра-во!! - пятым в очереди, галерка в кармане!…”

На этом профессор заснул.

…Снег и снег. Сугробы - гора горой. И - ночь. Крепкая, морозная, глухая. Он стоит на расчищенном от снега месте, будто сцена в Большом, последний акт “Жизни за Царя”, без леса только. И вот - сугроб начинает шевелиться, показывается темный гребешок… Изба, должно быть? Уж и солому видно, вот и карнизик, с “петушками”…- старая изба, такая милая, родная. Так и возликовало сердце: родная, ми-лая! А снег все осыпается, уж и оконце видно - красным пятном, все пламенней.

Топится печь, должно быть… пылает, прямо. Может,- щи варят, со свининой - дух такой, томный, родной, чудесный?… Да, щи… и со свининкой! Рождество, вот и со свининкой. И - пирогами будто?… С кашей, лучком припахивает… И так захотелось огневых щей… ложкой, шершавой, крашеной. Постучаться, войти?…

Побалакать с празднично-краснорожим мужиком, с ребятками пошутить… Да подарить-то нечего?… Порассказать, как т а м томились по родному… порасспросить, как здесь мытарились…- слава Богу, все кончилось. Такая безумная радость охватила… И - такая тоска! И… стыд - так и пронзили сердце.

А мужик вдруг и спросит… непременно спросит!… “Ба-рин… А почем у… т а к… случилось?! Ты вон в книгу пишешь, а все не то! Ты по со-вести пиши… Кто довел нашу Расею-матушку до такой ямищи?! До такого смертоубивства?! А?! Нет, ты сказывай, не виляй… кака притчи-на, кто додумался до такого? Кто научил?… А?!” Непременно спросит. Нет, стыдно войти, нельзя.

И все пропало: ни оконца, ни жаркой печи - высокий опять сугроб. И глухая ночь. И - тоска. А дух от огневых щей и пирогов с кашей так и остался во рту. Но тут другой сугроб, как стена, тоже зашевелился… Черное что-то там, будто большая собака возится, хочет на волю выскочить. И вот, выскочила… но не собака!…- профессор шатнулся от удивления и страха - выскочил на “сцену”… Мефистофель! Совсем тот самый, как представлял Бутенко. И грохнул потрясающе-низким басом: “Я - зде-есь!…” “Но чего ж ты бо-ишься?” “Смотри сме-лей - и пригляди-шься!…” Страх вдруг пропал, и стало тепло-приятно, как в театре.

Крикнуть даже хотелось - “брра-во, Бутенко! Би-ис!!” Но тут пошло другое, уже не как в театре.

Мефистофель заговорил… Но не бутенковским басом, а скрипуче, с едким таким подтреском, козлиным словно, или вот если бы заговорила ехидная кощенка: “Бравов-то уж ты по-сле… а “биса” у меня не полагается.

Ну, no-нюхал?… Как щами-то со свининкой, пирогами с кашей?

Мужицким духом, таким дорогим и ми-лым… Таким родным?!