Читаем Фантастика 1983 полностью

В этот момент вернулся Иозеф. Он сразу все понял, бросился к аппарату, стал нажимать кнопки и дергать за ручки, но тщетно — «Компиграф» не подавал признаков жизни.

Тогда вице-капельмейстер сел на деревянную скамью, снял парик и обхватил голову руками. Его жена, стоя в углу, виновато молчала. Синий дым постепенно рассеивался и струйками вползал в дымоход камина.

Сорок шесть лет спустя, в середине мая 1809 года, в Вену входили войска Бонапарта.

Сухой треск выстрелов и тяжелое уханье снарядов раздавались совсем близко от городских окраин. На фоне идиллических пейзажей венских предместий яркие мундиры французов и распускавшиеся, как цветы, облачка порохового дыма выглядели будто на театральной сцене.

В тихом местечке Гумпендорфе, в Мариенкирхе, разрывы снарядов порой даже заглушали проповедь, и тогда священник умолкал и смиренно подымал глаза к небу.

Неподалеку, в небольшом двухэтажном особняке, утопающем в зелени цветущих каштанов, у открытого окна сидел в кресле старик. Его морщинистое лицо обрамлял длинный напудренный парик, узловатые пальцы нервно перебирали четки. При каждом разрыве снаряда он вздрагивал и крепко сжимал ручку кресла.

Сидевший рядом на скамеечке его слуга Иоганн Эльслер вслух читал больному письма, поступившие сегодня на имя всемирно прославленного маэстро, из Лондона и Парижа Петербурга и Венеции, со всех концов Европы, покоренной его искусством.

Да, то, чего Бонапарт хотел добиться шпагой, давно уже было совершено пером этого немощного старца!

Однако Гайдн уже три месяца был тяжело болен. Последний его выход в свет на концерт в зале старого университета, где исполнялась месса «Сотворение мира», и восторженный прием нового произведения так взволновали его, что по возвращении домой он слег в постель, и вот уже долгое время не покидал своей комнаты на втором этаже.

Теперь он сидел у открытого окна, устремив невидящий взор куда-то вдаль и вдыхал свежий весенний воздух, смешанный с легкой горечью порохового дыма.

Многие из друзей старого композитора уже умерли, остальные разъехались по Австрии и Европе. Рядом с ним, кроме верного Иоганна Эльслера, были только ученик Сигизмунд Нейкомм, привратница Тереза да повариха Анна.

В таком обществе и встретил недавно Франц Йозеф Гайдн свой семьдесят седьмой день рождения.

Под окном проехала повозка с австрийскими солдатами.

Кровавые пятна выступили на белоснежных повязках раненых.

«Какая ужасная несправедливость — война, сколько горя причиняет она ни в чем не повинным людям! — размышлял Гайдн. — Быть может, моя работа послужит иногда источником, из которого обремененный заботой или сломленный страданиями человек будет черпать отдохновение и бодрость. Ведь эта мысль всегда была для меня стимулом, заставлявшим стремиться вперед, и она же является причиной того, что я с радостным воодушевлением оглядываюсь на длинный пройденный мною творческий путь».

Его раздумья прервало настойчивое треньканье колокольчика у входных дверей. Тереза пошла открыть и вернулась в растерянности.

— Какой-то господин, весь в черном, хочет поговорить с маэстро наедине!

Не отрывая взгляда от распустившихся каштанов за окном, Гайдн приказал проводить гостя к нему и оставить их одних.

Предчувствие не обмануло угасающего композитора. Человеком в черном оказался тот самый доктор Кальвис, пришелец из будущего, посетивший Гайдна полвека назад в Эйзенштадте.

Как ни странно, выглядел он совершенно так же, как и тогда.

— Я счастлив вновь видеть вас, дорогой Гайдн! Как я и предполагал, мой аппарат помог вам в создании прекрасной музыки на радость многим поколениям! «Компиграф» верой и правдой служил вам, и я доволен, что моя задача выполнена. Я пришел забрать его с собой.

Гайдн улыбнулся и жестом указал гостю на запылившийся ящик, стоявший в углу комнаты. Доктор Кальвис бросился к нему, открыл крышку и стал нажимать кнопки. Быстро определив, что аппарат не проработал и дня, он в растерянности повернулся к Гайдну — и все прочел в его взгляде. Тогда он закрыл крышку аппарата и запер ее на ключ.

Не говоря ни слова и только низко поклонившись великому труженику музыки, человек в черном вышел, осторожно прикрыв за собой дверь «Однако странные люди эти композиторы! Совсем не умеют обращаться с техникой. Казалось, я все разъяснил ему так доходчиво — и все равно неудача! Да и тот венецианец тоже сломал наш «Компиграф» на следующий же день после того, как получил его от профессора Фарро!»

Так рассуждал доктор Кальвис, шагая теплым майским днем по липовой аллее, ведущей из Вены в сторону Нейштадта.

Весенний воздух был напоен ароматом цветов, на лугах, усеянных желтыми точками одуванчиков, кое-где виднелись оставленные войсками при отступлении разбитые повозки.

Кальвис резко свернул с дороги и уверенно направился напрямик через поле к видневшейся на холме деревушке. Отмерив сотню шагов от ближайших деревьев, он остановился и вытащил из кармана плоскую серебристую коробочку…