У них взорвался двигатель, взрывом снесло биостанцию, и помочь им, пока не подоспеет спасательный рейдер, можно было лишь одним: водой и продуктами. Но переправить им воду и продукты было не так-то просто. Мы висели на орбите в нескольких тысячах километров и прекрасно понимали, что маломощный грузолет будет наверняка раздавлен в могучих гравитационных объятиях Данаи. Разумеется, была надежда на чудо, был, что называется, шанс, но я-то лучше прочих понимал, что к чему. Я был лучшим астронавигатором на всем кор. абле, и, когда двое вызвались лететь туда, мне ничего не оставалось, как тоже примкнуть к добровольцам. Хотя я заведомо знал (потому что все сосчитал), что могут полететь лишь двое и что, по древнему закону звездоплавания, назначают всегда тех, кто вызвался первым, и меня оставят. Ребятам повезло, они остались живы, хотя и покалечились, а я, никуда не летая, разделил вместе с ними тяжесть наград и бремя славы…

— Что ж замолчали? — спросил хозяин.

— Какого ответа вы ждете?

— Зря вы старатесь забыть Данаю. Зря. Ее из памяти не выжечь каленым железом. Вам не кажется, лучший в мире астронавигатор, что этот ваш поступок… — Он замолчал, видимо, подыскивая предельно мягкое выражение для определения моего поступка.

Воцарилось тяжелое, давящее молчание, покуда не стало ясно, что мягкого выражения не подыскивается. Я допил пива.

— Так кто же вы? — наконец заговорил я.

— Я? Хозяин таверны. Скажем так: таверны вашей мечты.

— Моей мечты?

— А вчера я был вычислительной машиной мечты Гимзы. И угощал его током высокого напряжения.

— Сегодня таверна, вчера компьютерша. Я ничего не понимаю, — сказал я.

— Я тоже, — отвечал он.

— А если я сейчас помечтаю о чем-нибудь другом?

— Уже поздно. Ничего не изменится. Ваше воображение уже не задействует аппараты Лоэлла.

— Что это за аппараты?

— Они всего лишь дополняют удивительные свойства планеты Либертас. Планеты, где приходится отвечать на все вопросы.

— Что ж тут раздумывать, — сказал я. — Да, мой поступок не приличествовал человеку. Увы.

— Наконец-то вы сами себе признались в этом. А посему я предлагаю отдохнуть.

— Сам себе признался? — спросил я, потому что ничего не понимал.

— Сам себе. Ведь вы единственный во вселенной хозяин вашей мечты… И теперь наконец сами отчитываетесь перед собой.

— Вы правы, — протянул я и вытер платком вспотевший лоб. — Неплохо бы и отдохнуть…

— Поднимитесь наверх. Первая комната на втором этаже всегда свободна.

— А все-таки что это за свойства? — спросил я.

— Никто толком не знает. Лоэлл и сам-то не успел до конца их разгадать. Но разве это важно — идти во всем до конца?

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Приятных сновидений, — ответил он мне.

И опять на все лады под ногами заскрипели старые ступеньки. Уже с высоты второго этажа я еще раз оглядел зал.

Все продолжали пить свое пиво, а хозяин за стойкой курил свою трубку, полузакрыв глаза.

Вскоре я уже лежал в мягкой постели, прислушивался к бушующему за ставнями ветру и размышлял о том, что Лоэлл был прав, вложив столько сил и трудов в свою таверну. Хотя заведомо знал, что астронавты, побывавшие в этих местах, никогда не перескажут подробностей своего пребывания здесь.

И если меня спросят, как я провел время в этой таверне, вряд ли я решусь сказать правду, ибо кому охота вслух говорить о том, что вот, мол, я в конце концов отыскал способ отчитаться перед своей совестью. Главное в другом. Главное в том, что я, видимо, попытаюсь объяснить людям, что у меня никогда не было — порыва отправиться на планету Даная и что они относительно меня пребывают в заблуждении, ибо я лишь хотел примазаться к полету, в котором не участвовал.

Перевел с армянского Г. Мечков

АЛЕКСАНДР ТЕСЛЕНКО

Русуля

Малышка проснулась среди ночи и соскочила с кроватки, искала ночной горшочек, но, наткнувшись на него в сумерках, от неожиданности заплакала.

Старый биокибер Русуля тотчас подбежала, переодела Торонку и тихо спела ее любимую песенку: А нам вчера сорока дорогу перешла, и на хвосте сорока нам зиму принесла.

Сказала нам сорока: «А у меня печаль…»А нам сороку малую совсем было не жаль.

Уложила малышку в кроватку и сама пыталась уснуть, довольная, что плач Торонки не разбудил Антона Курая и Всеславу Руту в соседней комнате.

Врач Антон Курай в последние годы увлекся альпинизмом.

Вчера принимал участие во Всеинканских соревнованиях на стене известного небоскреба на улице Соло № 567 и на каркасе Флитского моста. Антон Курай занял первое место. Вчера так восторженно рассказывал о своей победе! И даже сейчас, среди ночи, что-то выкрикивает, стонет: просит товарищей по команде дать крювиц, чтобы удержаться на отвесных поверхностях даоста.

Ещё 1247 дней тому назад биокибер Русуля должна была пойти на демонтаж. Отработала свое. Уже пора… Вот только дети Чебер и Шафран не соглашались, привязалась она к ним.

Да за Торонкой надо ухаживать, как ее оставишь без присмотра? Вот проснулась среди ночи, расплакалась…

В комнате тишина, словно в зале гипноматографа. Антон Курай умолк, наверное, выбрался на арку Флитского моста.