Еще фото. Над стеклянным двухскатным парником, счастливо жмурясь, сама молодость в лице перепачканной Элины обнимает за шею седого, нынешнего, Ведерникова.

— Неужели вы научились фотографировать мозговые образы? Наверное, через сублиматор?

— Это не мозговые образы, — ответил несколько обескураженный биоконструктор. «В самом деле не сообразила или притворяется? А, все равно, недолго тебе капризничать». — Хотите, познакомлю?

«Отступать некуда. Как я не подумала с самого начала, что у него все козыри? Еще секунда, и буду выглядеть глупо и фальшиво».

— Робот, — сказала Элина тоном детектива, разоблачившего страшный заговор, и чайную ложку наставила на Ведерникова вроде оружия.

— Больше, намного больше, я бы сказал — робот-двойник, идеальная белковая копия.

Ей захотелось упасть на этот видавший лучшие времена, исцарапанный стол и крикнуть что есть голоса: «Какое право? Какое вы имели право?!» Пустая истерика. Право художника пользоваться любым материалом: глиной, красками, словом, гаммой нот или искусственными аминокислотами.

— Так хотите увидеть в натуре? Сейчас позову.

— На озере? В лодке?

— Да.

Она медленно покачала головой — не надо.

Андрей Ильич засмеялся, сел напротив — скрипнула спинка ивового плетеного стула, — скрестил руки на груди. Вот они, странно подрезанные снизу, чуть раскосые ореховые глаза, в которых впервые за тридцать лет я сумел вызвать волнение: они влажнеют, слезы накапливаются над нижним веком. С тебя достаточно, с меня тоже, давай звони в аварийную гравиходов.

Триумф не удался. Грустно. Я не создан для сведения счетов.

Вот сидит, еле сдерживая слезы, моя давняя полувыдуманная любовь, и я уже чувствую себя преступником. Конец игре.

— Вы… счастливы с ней?

— Нет, Элина Максимовна. Я делал ее в каком-то угаре, не понимая, что затея обречена. Чтобы полюбить ее, надо было поместить ее на ваше место, и окружить вашей славой, и чтобы я ждал у служебной двери, и чтоб мне было двадцать восемь.

— И может быть, чтобы она относилась к вам так же, как я? Мстит… Как это сказано у поэта? Вечно женственное… Чтобы она простила, мне надо бы привести к порогу ни в чем не повинную Эли и деструктировать, обратить в лужу студня. Но потерпите, Элина Максимовна, эта история кончится лучше, чем вы предполагаете, и, может быть, мы станем величайшими друзьями. Ибо крепка дружба, основанная на ностальгии по прошлому.

— Существует категория мужчин с собачьим характером, но я, к сожалению или к счастью, не из их числа и не целую бьющую руку. Мне нужны были вы, но с ответным чувством, С лаской, преданностью, полным пониманием. Двойник все это смог.

— Кажется… кажется, мне все ясно, — звонко расхохоталась она, и Андрей Ильич порадовался, что Элина оттаивает.

— Слишком много сладкого, а?

— Н-не совсем.

— Так в чем же дело?

— Я уже говорил: в отсутствии служебной двери живого театра.

— Ого, как вы тщеславны! Неужели я вам понравилась только потому, что была известной актрисой?

…Это уже шутливый турнир. Как хорошо, хорошо! Если бы все сложилось иначе, жестче, я бы, наверное, испытал сегодня темное ликование, а потом долго мучился бы раздумьями. Чего доброго, возненавидел бы бедняжку Эли.

— Нет, просто понятие «вы» складывалось из всего: внешности, голоса, умения расцветать на сцене, ума, славы…

Она заговорила о другом. Глядела словно внутрь себя, мечтательно и стыдливо:

— Я вдруг почему-то представила себе театр двойников Я раздваиваюсь, учетверяюсь, и каждая моя новая ипостась воплощает иную черту характера героини. Представляете? Ведь в каждом из нас существуют несколько «я», и вот все они выходят наружу, спорят между собой…

Будто всплыв из глубины зеленых осенних вод, ее взгляд вернулся к миру и вновь обрел Андрея Ильича, веранду, снимки.

— Мне было очень интересно опять познакомиться с вами…, Андрей. Если позволите, я вызову платформу.

«лэппи энд», — только и успел подумать он, услышав топот, шелест и смех в малиннике.

Вылетела на дорожку, перепугав Кудряша и чуть не осыпав лилии, Элина молодая, босиком, в блузке узлом на пупе и брезентовых шортах. На шее у нее стетоскопом болталась кувшинка. Изображая мимикой непосильный труд бурлака, Эли тащила За руку молодого мужчину, одетого еще более скудно, зато с мокрыми брюками через плечо.

— Папа! Рей упал с лодки и не хочет в этом признаваться!

Затем они заметили гостью. Эли выпустила руку Рея и стала рядом с ним — г голенастым, чуть сутулым, с черными огнями под карнизом лба двойником двадцативосьмилетнего Андрея Ильича.

КАРЭН СИМОНЯН

Таверна

— Расстояние не превышает пятисот километров, — отчеканил Гимза.

— А насчет таверны? — спросил я, глядя в зеленоватые глаза робота.

Он выдержал мой взгляд и снисходительно ответил: — Нет. Никакой таверны там нет.

Я поудобнее устроился в кресле и порылся, в справочнике Лоэлла.

— Стало быть, таверны нет и в помине… — Я ткнул пальцем в нужную страницу. — А это что за небесное тело, на твой просвещенный взгляд?

— Либертас, — отвечал он.