Читаем Фантастика 1978 полностью

Когда зал успокоился, все сели по местам, и Комиссия заняла свои места, я попросил слова - услышал в ответ перечисление всех пунктов, параграфов и проч., по которым мое выступление откладывалось. Я сел и попытался слушать, чтобы не смотреть в Зал, где Ее не будет.

Довольно молодой человек, я бы сказал, с излишней пластикой объяснил, склоняясь то в одну, то в другую сторону, почему опасно появление Случайно Приехавших в Город… Он нудно бормотал, что я подрываю идею защиты Города, пытаюсь лишить Горожан их единственного спасения, а также разрушить единство, спаявшее жителей Города, выковавшее их своеобразие и особенности. Я пытаюсь уничтожить не только прошлое, но и будущее Города… - это уже повторяли не раз, можно было не слушать. Тем более что шум увеличивался волнами, музыка врывалась в окна… Комиссия монотонно гудела на разные голоса за столом, публика - в зале… И так же, как тогда в первый день встречи, мне показалось, что и заседание - это всего лишь повод ПОГОВОРИТЬ…

Почему-то мне в этот раз не хотелось, чтобы наступила Торжественная минута. Вернее, я даже не представлял, что такое возможно. Я не смог произнести свое приветствие, но в Зале Комиссии я говорил, не смущаясь шумом, к которому привык, не затрудняясь от того, что меня не слышат и не слушают.

Мое выступление так же, как и все остальные, тонуло в общем шуме. Снова я чувствовал, как рассеивается мое усилие, как неважно и незначительно произнесенное мною СЛОВО. Я, наверно, мог говорить что угодно, что мне вздумается. Речь теряла смысл, превращаясь в такую же формальность, как и остальные выступления. А меня это почти не возмущало.

И вдруг - о неожиданность! - мое выступление приняли с одобрением, даже зааплодировали, кто-то, наоборот, завозмущался. И хотя прозвучал звонок, в зале еще долго оставался народ, обсуждая мои высказывания. Я шел по проходу в свою комнату над залом заседания, прислушиваясь к тому, что говорят в зале.

– По-моему, ему “заткнут рот”, - солидно заметил один.

Я не мог понять, почему он сделал такой вывод.

– А я вообще считаю, что нельзя пускать всяких проходимцев в наш Город, - зло говорил другой.

– Не знаю, не знаю, если бы он не умалчивал о многом, тогда можно было бы судить, - неслось с другой стороны.

На меня нашла апатия, но где-то в глубине под ложечкой засосал червячок страха перед еще большей опасностью, пока неопределенной. Я постарался не обращать на него внимания.

А снизу из усилителя против моего окна доносился Гимн Города: “Говори со мною вместе, говори со мной… Как погаснут фонари. Говори, о чем захочешь, говори со мной, говори со мной, говори…”

В саду появился мальчишка - лица я разглядеть не мог, но он смотрел на мое окно - может быть, единственное на всем этаже, дальше шла глухая стена зала заседания… Не знаю, заметил ли он меня или нет, но его жест рукой, очень знакомый мне, я уловил: он натягивал рогатку.

Камень пролетел точно в комнату. Мальчишка скрылся в кустах - я не успел подумать, чего это он так испугался, потому что меня насторожил звук упавшего камня. Он был чемто обернут. Так и есть… Записка, что ли? Я содрал ее, подержал в руках, не зная, спрятать ли и будут ли обыскивать, - такие мысли приходят машинально, после того как начитаешься детективов.

Но никто не приходил, и я, осторожно развернув ее, прочитал: “Сегодня вечером мы подъедем на “Скорой шумовой”. Готовься. Довезем к окраине Города. До корабля будешь добираться сам”.

“Она”. - подумал я… Внутри будто открылись все клапаны, сердце заколотилось, кровь зашумела, как буйная река. А я уже поверил, что мне удалось забыть о Ней. Я почти убедил себя, что было только сожаление. Я даже посмеялся над собой, когда не увидел Ее в зале, над своими “бесплодными усилиями любви”, над нелепостью того, во что стал вмешиваться.

Пока я тихо жевал бумагу, глупая улыбка переползала с одной щеки на другую. И на Заседание мне стало наплевать. Оно меня уже не занимало. Я ждал вечера и думал о том, как мне уговорить Ее. Иначе я не мог бежать. Пусть это было самое эгоистичное мое желание, пусть оно было всего лишь оправданием для самого себя. Но я знал одно: если я вырвусь отсюда, то не смогу никогда объяснить себе, почему оставил Ее. “Я обязан увезти Ее силой”, - думал я, забывая, что в машине Она будет не одна и, вообще, сможет ли состояться “похищение”.

Шум все нарастал. Я знал, что к часу ночи он достигнет максимума и будет продолжаться до шести утра. Самая сильная обработка начиналась, когда Город засыпал. Сопротивление каждого горожанина ослабевало, зато усилители включались на предельную мощность, чтобы ни одна искорка не могла прорваться, сохранив свою структуру.

Впервые меня это устраивало. За таким грохотом не услышишь не то что шороха шагов, скрипа двери, гула машины, но и звука пролетающего самолета.