Читаем Фабрика мертвецов полностью

Сельские потуги к остроумию его не задевали, потому что он и впрямь поймал, не блоху, но мысль: а ведь навья в розовом платье, напавшая на Гришку, тоже попадала в общий ряд разбушевавшейся нежити. И там тоже… тоже были детишки! Двое! В окне! Стояли, тесно прижавшись друг к другу… А запах, отлично слышный Мите и не замеченный остальными… это ведь их запах он принял за вонь навьи! Слишком он был сильный для одной мертвячки!

Это что ж выходит? Навья на вокзале, убиенные путеец с сыном, умрун в роще, призрачные детишки у дома Остапа Степановича, снова путеец с Гришкой, только уже в роли поднявшейся нежити… Многовато для несчастливой случайности… Зато в самый раз для раздела «Об умышленном пробуждении навий и нечистой силы с целью нанесения вреда жизни либо имуществу» имперского Уголовного уложения. И в трех из четырех случаях отец и Митя были рядом, ну а четвертый, закончившийся смертельным исходом… А нужны ли были господину Бабайко… и стоящим за ним Лаппо-Данилевским Гришка с отцом или… их просто приняли за других? Вчера утром (неужели только вчера?), исправник не верил, что они с отцом и впрямь хозяева имения. Все подозревал, что убили несчастных, чтоб бумаги забрать да поместьем завладеть, пользуясь сходством. Гришка самому Мите ровесник, да и путеец на отца смахивает… Для знакомцев сходства нет, а ежели по описанию узнавать — ошибиться можно. И ошиблись. Только наоборот: путейца с Гришкой приняли за Митю и его отца. И пролетка, которой так удивлялся покойный, на самом деле приехала за… ними? Чтобы увезти на смерть… их?

Ледяной холод продрал по позвоночнику, Митя повел плечами, с немалым страхом понимая, что прав. На багаж ведь их тоже напали — чтоб не дать отцу добраться до привезенных из Питера следственных амулетов. Сына Лаппо-Данилевский отправил, не кого-нибудь… на свою же беду… Так, Митя, табань, как говаривал загребной в Речном клубе, не сходится. Это что же… здешняя банда мазуриков из высокомерного дворянина и деревенского богатея из бывших крепостных обнаглела настолько, что… пыталась убить главу новосозданного губернского полицейского департамента? Да это вовсе обезуметь надо… Если только… Если только они знали, что отец — и есть этот глава! Тот ведь никому о своем приезде не сообщал, да и представлялся всего лишь «новым здешним помещиком».

«Говорил я, что скромность до добра не доведет!» — злобно подумал Митя и повернулся к девчонке:

— Дело в нашем поместье, верно? В том, что у него появился нежданный… и нежеланный хозяин? И что вы там такое творите, за что и убить не жалко?

— Чого «вы-то»? Я тут и вовсе ни до чого!

— Ты знаешь! Все знаешь! — ни мгновения не сомневаясь, обвинил ее Митя. — Говори, ну! — Он тряхнул девчонку за плечи.

— А меня потом — раз, и нема! — Она выразительно провела большим пальцем по своей тощей шее. — Ни, панычу, мени тебя жалко… — по выражению мелкого личика понятно было — нисколечко не жалко. — Але ж себя всяко жальче!

Митя скривился: ну и где те преданные холопы, а в особенности — красавицы-холопки времен давних, что жизнь без колебаний отдавали за господина? Вымерли вместе с крепостным правом, остались только вот такие Остапы Степановичи да Даринки?

— Вот себя и пожалей! — прошипел Митя, зная, что сейчас в его интонациях звучит что-то гадючье — так и отец шипел, когда пойманных убийц уговаривал сознаться, не устраивать сыскарям лишних трудностей. Ну как уговаривал… вот как он сейчас девчонку. — Крест не отдам — то и впрямь не беда, в Храме новый возьмешь. Я отцу про тебя расскажу. А отец мой — самый главный полицейский на всю губернию. — Митя невольно сморщился: всегда стыдился отцовской службы, а теперь приходится за нее прятаться. Хотя отец сам виноват, так что даже справедливо. — Рассказывать не мне будешь, а ему, и не на заднем дворе, а на съезжей, да под кнутом.

— Маленькая я, кнут — не по закону! — Девчонка ощерилась зло, по-крысиному.

— Убивать — по закону? Мертвых поднимать — по закону? — взъярился Митя: последнее бесило особенно. Вот хотелось быть сдержанным и равнодушным, хотя бы внешне, но… не получалось. Его трясло от ярости и омерзения, сильнее даже, чем когда он увидел свой изувеченный гардероб! — На тебя и розог хватит, а вот семейству твоему… Есть ведь у тебя семейство? Наверняка есть, на сиротку не похожа. Вот с них его высокоблагородие и спросит, да не так как я с тебя, а как положено. Замешаны ли? А не замешаны, так знали ли? А ежели знали — почему не донесли?

— Они не при чем. — Девчонка с мрачной угрозой глядела на него исподлобья, и глаза ее поблескивали, будто волчьи.

«А ведь ей страшно!» — с ликованием понял Митя, и было это ликование так сильно, что на миг проснувшийся в нем самом страх погас, как залитая водой свеча.

— Кто ж поверит? — улыбаясь особенно гнусно (день перед зеркалом — эта улыбочка ему легко далась!) процедил Митя.

— Не можу я тебе ничого сказать! — уже окончательно ломаясь, взмолилась девчонка.

— А показать? — мгновенно ухватился за ее оговорку Митя.

Стояла. Молчала, ленту линялую в косе теребила. Наконец тягостно вздохнула и едва слышно шепнула: