Читаем Это рискованно (ЛП) полностью

  — Разве я не всегда?

  Он посмотрел на нее, слабо улыбнулся и отвернулся.

  15

  В крошечной спальне в восточной части бунгало Фарадж Мансур спал в неподвижной тишине. Этому он научился? — удивилась женщина. Был ли даже этот аспект его жизни подвластен контролю и секретности? Над изголовьем кровати висел черный рюкзак, который он нес, когда она встретила его. Доверит ли он ей его содержимое? Будет ли он открыт с ней и относиться к ней как к партнеру? Или он ожидал, что она, как женщина, пойдет за ним? Во всем вести себя как его подчиненный?

  По правде говоря, ей было все равно. Главное, чтобы задача была выполнена. Женщина гордилась своим характером хамелеона, своей готовностью быть тем, кем от нее требовалось быть в любой момент, и была счастлива взять на себя любую роль, которую от нее требовали. В Тахт-и-Сулейман, по крайней мере для начала, инструкторы почти не замечали ее существования, но она не возражала. Она слушала, она училась, и она повиновалась. Когда они сказали ей готовить, она приготовила. Когда ей сказали постирать вонючую боевую форму других рекрутов, она безропотно отнесла корзины в вади, присела на корточки и стала тереться. И когда они завязали ей глаза шарфом и велели разобрать штурмовое оружие, она сделала то же самое, ее пальцы быстро и плавно двигались по механически обработанным деталям, названия которых она знала только по-арабски. Она стала шифром, самоотверженным инструментом мести, Дитя Неба.

  Она улыбнулась. Только те, кто прошел через опыт посвящения, познали яростную радость самоуничтожения. Возможно, иншаллах , она переживет эту задачу. Возможно, она бы этого не сделала. Бог был велик.

  А тем временем было чем заняться. Когда он просыпался, Мансуру хотелось умыться — прошлой ночью в машине пахло затхлым запахом тела и рвотой, — и ему хотелось есть. Воду нагревал темпераментный «Аскот», который, казалось, задыхался и умирал каждые пять минут — полкоробка спичек лежало в мусорном ведре в ванной, — и электрическая плита «Беллинг» тоже выглядела на последнем издыхании. Она предположила, что соленый воздух, вероятно, укорачивает жизнь таким товарам. Холодильник шумно жужжал, но в остальном, похоже, работал, и после отъезда Дианы накануне она поехала в Кингс-Линн и запаслась готовыми блюдами из Tesco. Карри, по большей части.

  Ее звали не Люси Уормби, как она сказала Диане Мандей. Но то, как ее звали, уже не имело для нее значения, как и то, где она жила. Движение и перемены теперь были у нее в крови, и любое постоянство было невообразимо.

  Так было не всегда. В далеком начале, в прошлом, над которым теперь мерцала какая-то застывшая нереальность, было место, называемое домом. Место, куда она с детской простотой думала, что всегда будет возвращаться. Она могла вспомнить в мельчайших подробностях отдельные моменты того времени. Кормим черствым хлебом жадных, сварливых гусей в парке. Она лежала в своем детском бассейне в маленьком южно-лондонском саду, смотрела на яблоню и прижималась шеей к краю бассейна, так что вода вытекала из ее волос.

  Но затем тени начали падать. Был переезд из уютного лондонского дома в холодный блок в университетском городке Мидлендс. Новая учительская работа ее отца была престижной, но для книжной семилетней девочки это означало постоянную разлуку с ее лондонскими друзьями и адскую новую школу, в которой царили издевательства, особенно над посторонними.

  Она была отчаянно одинока, но ничего не сказала родителям, потому что к тому времени уже знала по напряженному молчанию и хлопнувшим дверям, что у них есть свои проблемы. Вместо этого она начала замыкаться в себе. Ее школьная работа, когда-то блестящая, ухудшилась. У нее появились таинственные боли в желудке, из-за которых она оставалась дома, но которые отказывались поддаваться какому-либо лечению — традиционному или иному.

  Когда ей было одиннадцать, ее родители разошлись. Разделение завершится их разводом. На первый взгляд договоренность была дружеской. Ее родители ходили с застывшими улыбками на лицах — улыбками, которые не доходили до их глаз, — и постоянно говорили ей, что ничего не изменится. Оба, однако, быстро нашли новых партнеров.

  Их дочь перемещалась между двумя домохозяйствами, но держалась особняком. Таинственные боли в животе сохранялись, еще больше изолируя ее от сверстников. Ее периоды не материализовались. Однажды вечером она пробила кулаком дверь из матового стекла, и младший санитар в отделении неотложной и неотложной помощи местной больницы наложил ей десять швов на руку и запястье.