Читаем Если родится сын полностью

Улица, на которой стоял домик Лопатьева, сейчас почти пустовала. Андрею в начале его отшельничества бывало грустновато, но он не отчаивался, находил себе дело и не замечал, как бежит время. Работы у него было, что называется, под завязку: только недавно привез большую машину дров и самосвал навозу. Начал с удобрений. Тазом и ведрами перетаскал на участок почти весь навоз, подкормил деревья и кустарники. Остановился, лишь когда почувствовал, что в голове стало позванивать, а спина сделалась деревянной. Он испугался и боялся сделать какое-либо резкое движение, знал, что за ним молнией стрельнет этот проклятый радикулит. Решив сделать перерыв. Андрей съел бутерброд и выпил кружку родниковой воды, покрыл пленкой остаток навоза и отправился, еле передвигая ноги, к ручью, протекавшему метрах в ста от его участка. Этот небольшой ручей для садоводов был в полном смысле слова источником жизни, выручая всякий раз, когда выходил из строя насос или лопались трубы в системе водовода. В начале существования садоводческого общества тут даже намечали оборудовать пляж: для этого нужно было только сделать небольшую плотнику, навозить песку — и все затраты. Однако сменилось три председателя общества, а дальше разговоров дело не продвинулось. «А жаль, — посетовал Андрей, — затея была стоящая». Постепенно ручей зарастал осотом, кустарником, мельчал. И не однажды приходилось лопатами расчищать его русло, спасать жизнетворную артерию садового общества.

С небольших мостков Андрей вымыл резиновые сапоги, стряхнул мусор с одежды и, довольный, что славно потрудился, пошагал в дом, где топилась печка, и на одной из конфорок ее разогревался чайник с родниковой водой, на другой — вермишель с мясом.

«Брошенный ручей… Осот, кустарник, ил — все против него. Он с трудом пробивается к речке. Вот и я так же, — думал Андрей. — Я тоже здесь один. И везде пока один».

Но Андрей не сожалел о своем одиночестве: у него сдвинулась с мертвой точки и пошла, пошла докторская. Писалось хорошо, мысли формулировались четко. Этому способствовала обстановка, которую он создал себе в доме. Письменный стол Андрей поставил в самый угол, так, чтобы сидеть лицом к стене. Ее однотонная зеленоватая поверхность не отвлекала внимания, и все мысли как-то сразу сосредоточивались на схемах, диаграммах и прочих материалах, разложенных на двух столах.

Андрей умылся, переоделся в спортивный костюм, включил транзистор, подаренный ему сотрудниками отдела в день рождения, и стал ужинать, невольно думая о том, почему Полина так долго ничего не пишет. Сидельников, вернувшийся из отпуска, пришел на работу буквально за день до скандала с Анной. Но и с ним Полина не прислала ни строчки, лишь сказала, что, дескать, когда приедет Андрей сам — поговорим обо всем. Странно… Что у нее там произошло? Может, обидел чем? Ничего вроде такого не делал. Но все же что-то случилось. И на душе стало скверно-прескверно. Тоска невыносимая. Андрей уже точно знал, что доброго ждать ему нечего: интуиция его никогда не подводила. Не зря в народе говорят: одна беда не приходит. «Останусь совсем один. И тоже, как ручей, совсем захирею…»

Андрей как в воду глядел: беда одна не приходит. И в том, что она пришла, виноват был он сам. После одного из скандалов с Анной Андрей перепутал конверты, и в руки Полины попало письмо, адресованное ее подруге Ольге. Конечно, в этом письме Андрей писал о вещах вполне прозаических, о том, что обещанную Ольге хлебницу, которые пользуются большим спросом даже в Москве, он купил и привезет сам или пришлет посылкой. Вероятнее всего, посылкой. Никакой крамолы это не представляло. Лишь последняя фраза: «До скорой встречи. Целую Вас, такую обворожительную и необыкновенную. А. Л.». И именно в этом Полина усмотрела нечто явно подозрительное. «Мог и не писать ей, — горячилась она. — Мог через меня передать, и все. Никаких вопросов. Но не захотел. А почему? Почему не доверил мне?»