Читаем ЭпидОтряд полностью

"Криптман!" — немо воскликнул Шметтау, обращаясь к призраку. — "Ты поверил бежавшей из Схолы недоучившейся сороритке. Ты отмел мои возражения. Ты убедил меня приостановить разработку незарегистрированного псайкера в Саньере и направить в Схолу всех аколитов наших групп".

Калькройт стиснул зубы, которые могли перекусывать стальную проволоку.

"Ты не ошибся. И после этого я верил тебе безоглядно".

Самыми кончиками пальцев, словно пикт мог обжечь искусственную плоть и нервы, Шметтау коснулся предпоследней фотографии. Она была сделана сразу после совещания, на котором два уже немолодых инквизитора решали, как разыграть финальные ноты композиции, что длилась двадцать семь лет. Они оба уже давно расстались с молодостью, но в тот день каждому приходилось обуздывать железной волей лихорадочную готовность и нетерпение. Близился миг величайшего триумфа, победы, что должна была греметь в тысячелетиях и запечатлеть два имени на скрижалях с перечислением величайших побед Инквизиции.

Но этого никогда не случилось.

В миг, что предварял великое торжество, вернейший из верных предал друга, бросил коллегу. Уничтожил все, ради чего было пожертвовано столь многое. Но главное — не признал ошибку. Пойми Криптман, что погнался за миражом, скажи это вслух, и Шметтау простил бы его, а затем помог всеми доступными ресурсами и связями. Все оступаются, ибо только Он безупречен, а человек слаб и несовершенен, даже лучшие из лучших. А столь великий инквизитор, как Криптман, сумел бы нивелировать причиненный ущерб.

Но старый друг не признал ошибку. И хоть никто не поверил в сказки об ужасных врагах Человечества, что таились в безвестности, но после долгих размышлений, взвесив на беспристрастных весах логики объяснения Криптмана, собратья решили, что на тот момент действия инквизитора можно считать обоснованными. Когда это случилось, Шметтау едва не стал ренегатом, потому что мир его перевернулся с ног на голову дважды — предательство не только свершилось, но и было оправдано. Инквизитор удержался от впадения в ересь, однако ничего не забыл и не простил.

Предатель обманул в последний раз, уйдя на тот свет, лишив Калькройта сладкого торжества возмездия, но Шметтау знал, что его жажду можно утолить иным образом. Не до конца, даже не в половину желаемого удовлетворения, но хотя бы на малую часть. Ведь наследуются не только почести, но и долги. Так было на родной планете Шметтау, и он полагал это справедливым.

Последний пикт. Строгий, угрюмый отец, чьи уста давным-давно забыли об улыбке, отягощенный многими знаниями о людской слабости, о вражеском коварстве, о незримых ужасах, что сопутствуют каждому и готовы поработить навсегда, лишь дай слабину. И сын, мальчишка лет пяти-шести, ребенок, что уже знает о грядущем и неизбежном уделе. Будущий ученик, неизбежный наследник дел и славы знаменитого отца.

— Ты еще жив? — негромко спросил Шметтау в пустоту и тишину. И сам себе ответил:

— Думаю, да. Ты не перенял ум и волю отца, зато унаследовал его живучесть. Так легко тебя не убить.

Последовала долгая пауза, в ходе которой инквизитор замер, как изваяние. Лишь по прошествии многих минут Калькройт прошептал:

— Я верю в тебя, мальчик. Не разочаруй меня. Не лишай удовольствия собственными руками развеять твой пепел.

* * *

— О, Господи…

Чей голос?.. Наверное, Савларца, Лишь он так противно гнусавит. А может и не он… Любой, у кого сломан нос.

Сломан…

Нос…

"А что на этот раз поломано у меня?".

Девушка пошевелила пальцами рук и ног, тело слушалось, хотя и протестовало. А вот со зрением было хуже, то ли слепота пришла, то ли кругом царила полная тьма.

— Император с нами, братья и сестры мои.

Священник, кто же еще. Ну, по крайней мере, два соратника живы. Итого пока три человека. Прогресс, с Крипом на Баллистической их было двое, этого хватило, чтобы выжить.

Когда-нибудь я окажусь в доброй вселенной, подумала Ольга, и кругом будет светло, тепло, безопасно. Следующая мысль была отрезвляюща — да, когда-нибудь, только не в этой жизни, не в этом будущем.

Ольга вытянула невидимые пальцы, подняла их к лицу, боясь дотронуться. Лицо было вымазано липким и теплым, лоб саднил, правая скула онемела. Кажется, ее снова ударили по лицу… Или сама ударилась.

Так, лицо. Оно без маски. Девушка сипло выдохнула, вспомнив страшные наказы никогда, ни при каких обстоятельствах не снимать противогаз на работе. Заклинания Берты и Священника подкреплялись внушительным набором "пиктов", то есть обычных фотографий, которыми следовало бы иллюстрировать творчество душевнобольных. Кто такой "владыка распада" Ольга не очень поняла, но судя по фоткам, умел он многое и все как на подбор — удивительно мерзко.

Впрочем, что уж теперь… если она и вдохнула порцию злых микробов, грустить поздно.

Вспышка зеленоватого света была объективно тусклой — химический фонарь гореть ярко не мог физически. Но во тьме он загорелся как маленькое солнце, больно ударив по глазам.

— Восславим же Его, — прогудел Священник, поднимая высоко над головой источник света.